Государственные реабилитационные центры могут предоставить одну койку на 852 человека
Мне и раньше казалось, что наша наркология совсем закуклилась на решении каких-то таинственных, никому не ведомых вопросов. Статистика это наконец подтвердила.
Совсем недавно глава Минздравсоцразвития Татьяна Голикова приветствовала участников II Всероссийского съезда православных врачей России. Она сказала: «В стране активно развивается комплексный лечебно-реабилитационный подход к оказанию наркологической помощи, реализуются федеральные целевые программы по предупреждению социально значимых заболеваний, ведется активная антинаркотическая пропаганда…», ну и так далее — весь набор заклинаний.
А знаете, сколько в России государственных реабилитационных наркологических центров? Сто? Двести? Доклад «Основные показатели деятельности наркологической службы в РФ в 2007–2008 годах» дает точную цифру: их в России… три!
Вот что такое «активное развитие комплексного лечебно-реабилитационного…» и так далее до слова «пропаганда»…
По поводу наркомании чиновники очень любят бить в колокола. Как «круглый стол» какой или конференция, в разные стороны разлетаются: «афганская игла! угроза демографии! национальное бедствие! наркомания стремительно молодеет!»? Поорали, разошлись, успокоились до следующей конференции. Главное — обозначить проблему. Но о проблеме мы слышим уже 20 лет. Все это время общество взывало к совести наркозависимых: «Что ж вы колетесь, черти! Бросьте вы этот героин! Государство все, все для вас делает, лечись — не хочу! А не хотите по-хорошему, мы вас пролечим принудительно. Сами потом спасибо скажете». На самом деле нам врут о том, что в России государство хоть что- то делает для людей с наркозависимостью.
Ноль. Выжженное поле, прикрытое рапортами. У нас нет наркологии, и никогда ее не было.
Койки расползались как тараканы…
Российская наркологическая служба начинается с диспансеров. Их у нас сегодня 144 штуки. Много это или мало — сложно сказать. Потому что сложно сказать, чем они занимаются. В основном постановкой на учет.
Но интересно то, что еще в 2003 году их было 194. Еще одно звено наркологической помощи — стационары. Снятие ломки (детокс) илечение в2008году оказывалось в 12наркологических стационарах и 117 диспансерах, имеющих стационарные отделения. Эти цифры тоже снизились — в 2003 году их было 15 и 156 соответственно.
Уменьшилось и число учреждений, имеющих подростковые наркологические отделения или кабинеты (с 302 до 300). Кроме того, за последний год снизилась на 3,1% и численность коечного фонда. Сегодня она составляет 26,6 тыс. коек (на 503 тысячи нарко- и 2 млн. 728 тысяч алкоголезависимых). У Ильфа и Петрова стулья расползались, как тараканы, а у нас ежегодно куда-то расползаются койки и целые больницы. Лет через пять их количество может достичь отрицательных величин. Но, собственно, диспансеры и больницы в лечении наркомании никогда погоды не делали. А что у нас с реабилитацией, без которой наркологическая служба не имеет смысла?
Тут поражает воистину царский размах. Как флегматично сообщает статистический отчет, с 2003 года число государственных ребцентров снизилось с 4 до 3. То есть рухнуло с мизерного до микроскопического. Сейчас такие числа называют «наноразмер». В каждом из этих ребцентров — по 60–65 коек. Есть еще «реабилитационные отделения» числом 25 на всю страну. Там еще в сумме набирается около 400 коек. (С трудом удерживаюсь, чтобы не ставить везде восклицательный знак.) Разница между центром и отделением — только в названии. Но, как ни крути, государственное реабилитационное пространство состоит максимум из 590 коек. На 503 тысячи человек с наркотической зависимостью.
Но, кстати, койки простаивают: их занятость — всего 304 дня в году. Очередь к ним не ломится, двери не высаживают. Объяснений тут может быть много, но главных — два. Это вопросы эффективности и доступности. Сначала об эффективности. Кто работает с наркозависимыми?
Во-первых, психиатры-наркологи (их количество тоже снижается, даже не буду приводить цифры). Практически все они занимают 1,8 ставки. А вот психологов в наркологических учреждениях — 1269 человек. То есть по одному на 396 пациентов! Еще веселее специалистам по социальной работе и социальным работникам. Их по одному на 600 и 1000 пациентов. Эти парни вообще никогда без работы не останутся. А вот ставок «равного консультанта», «консультанта по химической зависимости», то есть людей, которые и мотивируют человека на выздоровление, в государственных ребцентрах не предусмотрено вообще. Именно поэтому, когда речь заходит об излечении наркомании в госучреждениях, чаще всего звучат данные: «4%» и «ремиссия не больше года».
Нет денег — нет реабилитации
Таким образом, в государственной наркологии имелся пока только один плюс — доступность, то есть бесплатность. Но эта бесплатность оказалась весьма относительна.
— У нас в городе три ребцентра, они относятся к республиканскому наркодиспансеру (РНД),— рассказывает равный консультант из Казани Дмитрий Гайнуллин
— Они должны быть бесплатными, но это не так. В свое время я не раз там лежал, и моим родным приходилось тратить деньги на бесконечные презенты и обходы якобы существующих очередей. Но я тогда чувствовал себя изгоем и не мог даже представить себе, что я имею какое-то право на лечение в наркологии, не говоря уже о реабилитации. В конце концов мои родные устали от меня, и я оказался на улице, но уже более подкованным в своих правах. И я решил сам лечь в «детокс» с планами на дальнейшую реабилитацию. Естественно, без денег меня не очень охотно встретил врач одного из отделений РНД и очень долго настаивал на том, чтобы я поговорил с родными по поводу очередной помощи. С трудом мне удалось его убедить в том, что за меня некому заплатить.
И тогда он сказал, что мне придется подождать очереди и прийти через 20 дней. Все 20 дней я прожил то в подъезде, то в притоне. Придя в назначенный день, я услышал: «Понимаете, мы думали, что места освободятся, но пока не получается». Но я больше не мог скитаться по подъездам. Тогда я сел напротив него и сказал, что мне некуда идти и я просто никуда не уйду из его кабинета. Так меня все-таки взяли. Через 5 дней мне начали намекать на выписку: нужны места и все такое. Я просил не выписывать меня и дать мне время на то, чтобы я мог подумать, что мне делать дальше. В отделение постоянно приходили консультанты из разных ребцентров — государственных в том числе! Но они даже не хотели меня слушать, ведь я просился бесплатно. Кое-как я смог продержаться там две недели, после чего я остался за дверями отделения с той же проблемой один на один. Сейчас я работаю внекоммерческой организации ипомогаю другим наркоманам сохранить свое здоровье. Не так давно я устроил в РНД парня. Прошло две недели, и я узнаю, что он выписался по собственному желанию. На вопрос «почему?» он ответил: «Меня пускали только на некоторые мероприятия. А остальные, хотя и являются неотъемлемой частью реабилитационного процесса, оказались «платными услугами». Меня попросили заплатить, предложив 50%-ную скидку, так как я состою на учете. Денег у меня нет, пришлось выписаться…».
Кстати. Ежегодно в результате употребления наркотиков в России умирает уже около 30 тысяч человек.
«Прохождение реабилитации — это не исцеление, это — начало»
— Как ни странно это звучит, государство не заинтересовано в том, чтобы население было здоровым,— говорит эксперт по вопросам реабилитации Александр Савицкий.
— Возьми Польшу, где государство финансирует и реабилитацию (в том числе в тюрьме), и снижение вреда, и комнаты для безопасного употребления. В Бразилии то же самое, в США.
— А сколько в Москве государственных ребцентров?
— Два: на базе 19-й наркологической больницы и городское детско-подростковое стационарное наркологическое отделение «Квартал». Причем такие ребцентры появляются не по воле государства, а исключительно благодаря продвинутым наркологам. А ведь реабилитация должна быть не только доступной. Она должна быть разнообразной. Сегодня в России нет государственных ребцентров для людей с ВИЧ — а там своя специфика. Нет ни одного центра для женщин с детьми, и в регионах сейчас люди из НКО пытаются сами что- то сделать.
— То есть реабилитация у нас полностью отдана частникам?
— Частные центры вынуждены быть коммерческими, чтобы выжить. Государство их не поддерживает, вот они и берут плату, меньше или больше. Где-то это 20 тысяч рублей в месяц, где-то — 15 тысяч евро. Но такая ситуация — это минус не им, а государству.
— Зато очень много религиозных ребцентров.
— Да, в России сейчас открыто более 200 реабилитаций церквами разных конфессий. Их несомненный плюс — низкопороговость, туда может прийти любой. Но христианским ребцентрам не хватает комплексности. Профессиональной реабилитацией это не назовешь. Зависимые люди зачастую являются духовными «младенцами», им трудно переварить «твердую» духовную пищу, поэтому очень многие уходят. С другой стороны, я лично знаю тех, кто перестал употреблять в христианских ребцентрах. Но все-таки необходимо соединять духовное возрождение с профессионализмом. Вот смотри…
Александр берет мой блокнот, ручку и рисует круг. Потом перечеркивает его крест-накрест и в получившихся секторах пишет буквы Б, П, С и Д.
— Часто под реабилитацией имеют в виду все что угодно. На самом деле — это восстановление биологической, психологической, социальной и духовной сфер человека. Вот я их буквами пометил… Если заниматься какой-нибудь одной — это не реабилитация. К примеру, церковь занимается духовной сферой, медицина лечит биологическую. Психотерапевт занимается психологической. Есть те, кто занимается только социальной сферой — трудоустраивает, например, наркоманов. Но только та реабилитация даст наилучший результат (процент выздоровления), которая занимается всеми четырьмя сферами (Александр заштриховывает последовательно все сектора.— Авт.), плюс работает с семьей, плюс предоставляет пациенту возможность войти в терапевтическую среду, например в группы самопомощи. И вот тогда, и не раньше двух лет, появится результат!
— А без реабилитации человек с зависимостью не справится?
— Из 100 человек только у двоих что-то поворачивается в голове, и они бросают сами. Остальные погибают — в прямом смысле слова. А из тех, кто прошел реабилитацию, выживут уже 30. Но надо знать, что прохождение реабилитации — это не таблетка, не исцеление, как рассчитывают родители. Это — начало. Мотивация на трезвость. Дальше он должен оставаться в терапевтической среде, то есть, к примеру, ходить на группы АН или собрания своей церкви. Там люди смогут поддерживать трезвость после реабилитационного центра.
Только не назад в ЛТП!
Казалось бы, все просто, все понятно, что надо делать и как. Но за 20 лет государство так ничего путного и не сделало. Единственно, раз в год околонаркологическое болотце начинает шевелиться, бурчать — и на поверхность выскакивает неожиданная, но смелая идея. То придумают реабилитацию «с элементами ЛФК и массажа». То вот грозят подготовить «программу развития медико-социальной реабилитации для больных наркоманией с акцентом на создание лечебно-трудовых мастерских, обеспечивающих постоянную занятость больных». Так и видится: сидят люди и строгают что-то, пилят, телят пасут, село возрождают. Бесплатно, разумеется. Ну и периодически возникает идиотская идея о принудительном лечении, которое спасет Русь-матушку и самих наркозависимых. Иногда всех подряд хотят лечить, иногда — совершивших преступление.
Причем на вопрос: «А где вы их собираетесь принудительно лечить?» — в ответ обязательно слышится: «ЛТП вернем! И нечего было их разваливать! Сами виноваты теперь в разгуле алкоголизма и наркомании!». Вот только лучше бы они этого не говорили. Потому что факт, что система ЛТП несостоятельна, признали еще в советское время. Судите сами. С момента создания первого ЛТП через принудительное лечение и трудовое воспитание прошли более 2 миллионов человек. Казалось бы, здорово. Но, по статистике тех лет, до 75% лиц, освобожденных из ЛТП, начинали употреблять алкоголь или наркотики в течение первых дней или недель после освобождения. То есть ремиссии как таковые отсутствовали. Через 8–11 месяцев злоупотребляли уже более 85%, из них 65% имели конфликты с законом. Многие больные попадали в ЛТП повторно и даже по нескольку раз. Кроме того, по данным Госкомстата СССР, количество больных алкоголизмом и наркоманией с 1970 по 1988 год выросло в 3 раза. Продажа алкоголя с 1960 по 1980 год увеличилась в 2,3 раза. Увеличилась и «пьяная преступность»: например, в 1988 году совершили преступление в состоянии алкогольного опьянения 44,7% всех осужденных. А ведь на снижение этих показателей и рассчитывали, вводя ЛТП. То есть не работает. Изоляция — да, но не лечение и реабилитация.
«Мысль была одна: выйду отсюда — я буду колоться, я по-любому уколюсь!»
Но пока власти обдумывают идею принудлечения, то там, то здесь уже возникают «ребцентры», в которых в качестве лечения используют пытки, наручники, голод, столбы позора. За всем этим стоят люди, которым хочется не столько лечить, сколько «перевоспитывать», точнее, ломать. Что интересно, и родителей, и чиновников это часто устраивает. Попили наркоманы материной кровушки? Вот пусть теперь узнают, что такое сильная рука. И не важно, чем прикрываются такие «реабилитационные центры» — трудотерапией или восстановлением храмов. Дело в другом. Когда пытаются ломать человека — это не реабилитация.
Суть реабилитации — восстановить человека, научить его быть полноценной личностью. А как сделать человека личностью через наручники? Через страх? Вот что рассказывают люди, прошедшие принудительное лечение в одном из таких центров под Екатеринбургом.
Петру — 26, Свете — 18.
— В этот центр меня обманом завезли товарищи,— рассказывает, нервно усмехаясь, Петр
— Сказали, давай съездим, с психологом настасия Кузина пообщаешься. Приехали, ворота бац — и закрылись. Вытащили меня из машины — и в «холодную», в комнатку в офисе прямо под лестницей. Размером — как если рядом положить два ватных матраса, и еще до стены, ну, может, метр. И туда вот набивали наркоманов, которых родители привозили. Представляешь, 21 человек, всех кумарит… Бутылка стоит под мочу — это туалет. По стенам буквально это все текло, вонь стояла ужасная. Из еды — хлеб и вода. И трудотерапия: по 5 человек выгоняли каждый час на работу. Снег с места на место перетаскивали. А каждого новенького ведут в отдельную комнату. Там стоит кушетка, ты ложишься, снимаешь штаны — и встают двое-трое сотрудников и бьют тебя. Меня лупили одновременно втроем. И лупили до того, пока не почернеет заднее место. Руки нельзя подставлять, еще хуже будет. По рукам начинают бить лопатами, дубинами. Это как бы проучивали наркоманов: «Будешь еще колоться, будешь?». Все кричали: «Ой, не буду больше, остановитесь, клянусь, отвечаю, толь- ко не порите меня, пожалуйста!».
— Но это еще не реабилитация?
— Нет, это лечение. А через три дня приходили родители, и им начинали в уши впихивать, что надо на реабилитацию. Им говорили: «Вот он — наркоман, он же у вас все украл, все из квартиры вынес. Давайте мы вам его перевоспитаем, сколько вы можете мучиться». И родители писали бумагу: «Отдаем своего ребенка на реабилитацию». И потом к тебе приходили и говорили: «Пиши, что ты здесь на- ходишься добровольно». Ну, тут уже по-другому не напишешь, заставят написать. А там уже лежишь месяц на карантине, на наручниках. Две недели пристегнут двумя руками к железной кровати, отпускают только в туалет. И две недели — на одной руке. А снимают с наручников вообще через месяц. Из еды только хлеб-вода. Я сбежал…
— А ты не хотел, чтобы тебе помогли?
— Ну не такими же методами, что, наркоман — это не человек?! У них все поставлено на кнут, все идет через боль, через изоляцию, через унижение постоянное. Причем все сотрудники, которые и порют, и охраняют,— бывшие наркоманы. Они зверьми стали, потому что с ними точно так же обращались… Такую же школу, только в «женском ребцентре», прошла и Светлана
— Сначала «холодная»,— перечисляет она,— потом 27 дней на карантине, на наручниках. Потом трудотерапия. Иногда работы не было, и мы вставали в ряд и передавали кирпичи из одной в другую сторону. Было и такое, что одни яму копают, а другие тут же закапывают. Одна из девчонок домой ушла, ее нашли, привезли и пороли в два ремня два охранника. 400 ударов. Мы сидели считали.
— Но ты поняла, что надо бросить наркотики?
— Когда мы вышли на свободу, девчонки стали умирать. Знаешь, почему? Потому что все, абсолютно все думали: «Я выйду, я буду колоться, я по-любому уколюсь». Одни мысли были — только уколоться. На карантине мысли были: поесть. А вот после мысли уже были — как бы уколоться. И этого все хотели. Катя поставила себе 2 грамма и отъехала. Аня разбилась на машине пьяная. Лана тоже стала колоться. У нее чего-то с ногой случилось, ампутировали. Женя сидит за торговлю. Ну, короче, я не знаю ни одной, чтобы не верну- лись к наркотикам. Все, все… По мне, вот такая помощь, она на фиг не нужна. Пока я сама не захочу, никто не сможет исправить… И Петр, и Света сказали, что в Екатеринбурге и окрестностях нет бесплатных ребцентров. То есть у них даже выбора не было…
Остаться в живых
Итак, достижения государственной наркологии за 5 лет: уменьшилось число диспансеров, наркологов, соцработников. Уменьшилось число коек в наркологических учреждениях и подростковых кабинетов. Уменьшилось число ребцентров. Зато знаете, что увеличилось? Количество кабинетов экспертизы наркотического опьянения, которое в 2008 году составило 369.
По сравнению с 2003 годом их число увеличилось на 24,2%! Хоть что- то растет. …
Но что интересно — в то время как официальная наркология столько лет сокращалась и занималась не пойми чем, в России незаметно, без помпы, сложилась параллельная инфраструктура, которая совершенно потрясающе работает с наркозависимыми. По всей стране сотни волонтеров из некоммерческих организаций взяли на себя то, с чем госслужбы не хотят связываться даже в страшном сне. Это профилактическая работа среди уличных наркопотребителей, заключенных и секс-работниц. Это социальное сопровождение людей с ВИЧ, наркозависимых женщин с детьми и бывших заключенных — людям помогают организовать лечение или трудоустроиться, восстановить документы и жилье. Некоторые НКО организовывают «дроп-ин-центры» (от англ. «зайти в гости»), куда наркозависимый человек может прийти за информацией или консультацией, на груп- пу самопомощи, просто попить чаю и постирать одежду. Людям дают возможность остаться в живых. Но, конечно, к наркологии это не имеет прямого отношения…
«МК» № 267 от 27.11.2009
Москва — город, который особенно яростно борется с программами снижения вреда. Какое-то самоуничтожение. Я часто мечтаю взять кого-нибудь из депутатов и показать ему, что такое — ночная аптека.
НОЧЬ. УЛИЦА. ФОНАРЬ. НАРКОАПТЕКА
Корреспондент «МК» попробовал поработать с уличными наркоманами
Декабрьский вечер. Темно, холодно, в лужах отражаются фонари. Я стою метрах в 10 от круглосуточной аптеки и слушаю, как по капюшону барабанит дождь. И вот уже час я наблюдаю за непрерывным конвейером. Подходит троллейбус, из него выходят человек пять молодых людей, они заскакивают в эту аптеку и быстро уходят. И снова подходит троллейбус…
Этот киоск — одна из наиболее доступных наркоточек Москвы. Со всех окрестностей метро «Войковская» сюда спешат за «аптечными наркотиками» — коаксилом и буторфанолом. Моего провожатого зовут Арсений. Внедавнем прошлом— сотруд- ник программы снижения вреда в Твери. Раз в несколько месяцев он устраивает мне ночные романтические прогулки по лужам куда-нибудь на задворки, в окрестности рынка или на вокзальную площадь. Благодаря этому я неплохо осведомлена о наркосцене Москвы.
В этот раз мы планировали съездить к аптеке «на Балтийца», недалеко от «Войковской». Несколько месяцев назад там было приличное «движение»: народ шел за ампулами непрерывно. А около выхода из метро часов с восьми вечера на протяжении года собирался коллектив товарищей лет под 30 — старых героинщиков, от безденежья перешедших на «аптеку». Сегодня около выхода — ни души. Неужели произошла победа закона над наркоманией? Хм, говорит Арсений, и мы сворачиваем во двор. Раньше тут работал аптечный пункт, открытый в кирпичной будке дворницкой. И здесь тоже подторговывали «бутором».
Сейчас на двери висит замок. Пока идем дальше, Арсений рассказывает:
— Тут раньше шприцев валялось — ужас. А потом прошел слух, что какая-то девочка маленькая со двора укололась. И тогда приехали люди — болельщики — не болельщики,— в общем, люди с битами, из тех, кому хочется голову кому-нибудь проломить. Приехали к аптеке «на Балтийца» и всех выходящих стали мочить.
Это была битва! Лежащих людей лупили ногами, битами, девочку беременную со ступенек скинули. Приехала милиция, стали этих с битами вязать, а они так изумились: «За что?! Мы же наркоманов бьем!»…
В ответ я рассказываю Арсению, как пыталась узнать у городских властей, нельзя ли как-то заняться сбором и утилизацией шприцев. «О-о! Это так сложно! — ответили мне.— Это ж надо куда-то собирать. Потом понадобится машина для перевозки, помещение, люди — это же все ТАКИЕ деньги!». А на Украине СЭС сама обратилась в аптеки, те установили у себя специальные емкости, и теперь санврачи сами организованно эти шприцы забирают и уничтожают. Причем емкостями пользуются и наркопотребители, и жители. А в специальном окошке аптекари обменивают использованные шприцы на новые.
И никто их не заставляет: они сами понимают, что изъятый шприц — это один предупрежденный случай инфицирования. А наши аптекари как с другой планеты упали. Пока научились только буторфанолом торговать…
Наконец мы с Арсением добираемся до цели. Движение есть, но уже ясно, что это агония. Вот в аптеку заходят парень и девушка. Через стекло я вижу, как они наклоняются к окошку и тут же отходят. Вышли, посовещались, ушли в сторону троллейбуса. Еще через 10 минут — две девчонки лет 20 на вид. И эти торопливо выходят и идут к остановке. Та же картина облома. И тут я поднимаю глаза и вижу лаконичную надпись-граффити на стене: «Отбой». Ага — говорим мы с Арсением и успеваем сесть в один троллейбус с девчонками.
Проехав с ними пару остановок, мы понимаем, куда переехала точка. Ее бы только слепой не увидел. Около аптечного киоска «24 часа», расположенного на первом этаже жилого дома, аншлаг. Дверь по причине позднего времени закрыта, и товар выдается через окошко. На ступеньках очередь. Стоят даже с собаками.
Народ, купив препарат, рысью мчит к остановке. На нас с Арсением, бесцельно стоящих в сторонке, все смотрят не то чтобы с подозрением, но стараются поскорее пройти мимо. Ради эксперимента я пытаюсь заговорить с кем-нибудь, но наталкиваюсь на совершенно стеклянный взгляд.
Арсений говорит:
— А теперь смотри. Он шагает к кучке молодых людей, возбужденно скатившихся со ступенек киоска.
— Шприцы нужны? Есть «двушки» и «однушки» (на 1 и 2 куба.— Авт.).
— Да,— сразу тормозит коллектив.
— Почем?
— Я из организации, которая занимается профилактикой ВИЧ/СПИДа. Шприцы бесплатно,— спокойно говорит Арсений и начинает доставать из рюкзака «инсулинки». Ребята торопливо рассовывают их по карманам.
— А еще что есть?
— Еще — брошюры о ВИЧ и гепатитах. О передозировках. Вот визитка консультативной службы для наркозависимых «Ясень» — сюда можно прийти сдать кровь на ВИЧ, сделать флюорографию, договориться о госпитализации в «наркологичку». Ребята разбирают и брошюры, и визитки. Один из ребят — мелкий беспокойный парень мне по плечо, лет 14,— пренебрежительно хмыкает:
— А мне на фиг? Я детдомовский. Ни паспорта, ни хаты. У бабы живу. Арсений объясняет, что в «Ясене» помогут попасть к понимающему врачу и без паспорта. Через 5 минут Арсений раздал не только пачку «инсулинок», но и все брошюры, дал несколько консультаций, объяснил, как доехать до «Ясеня».
Когда последний человек отходит, я спрашиваю:
— А можно без шприцев с такими людьми работать?
— Очень сложно. Сама видишь, постороннему человеку они не доверяют. Но ты даешь шприц — и человек видит, что ты его принимаешь таким, какой он есть. И начинает с тобой разговаривать. И ты можешь ему рассказать о тестировании на ВИЧ, о лечении. Реально помочь. Потому что если победить наркоманию пока нельзя, то остановить в этой среде рост ВИЧ-инфекции — можно.
Как только каждый наркопотребитель начнет пользоваться презервативами и стерильными шприцами, число новых случаев ВИЧ снизится в разы. Этого и добиваются в программе снижения вреда. Реабилитацией, профилактикой пусть занимаются наркологи. А мы поможем сохранить человеку жизнь и замотивировать его на лечение.
МЕЖДУ ТЕМ По официальной статистике, в Москве на конец 2008 года было зарегистрировано 23 542 потребителя инъекционных наркотиков. Среди них ВИЧ выявлен у 11,9%. Но когда чиновники озвучивают эти данные, тут же начинаются извинительные раскланивания — ну вы же понимаете, точные данные узнать невозможно, мы можем только прикинуть, что их раз в пять больше…
Однако реальные данные узнать можно. Этим летом Всероссийская сеть снижения вреда два месяца проводила в Москве полевое исследование. Было протестировано и опрошено 450 человек. Из них на диспансерном учете состояло 53 человека (то есть можно предположить, что количество наркозависимых выше официальной статистики в 8–10 раз.— Авт.).
Гепатит С — у 55%, ВИЧ — у 17%, причем 2/3 не знало об этом до исследования!
28% опрошенных ничего не знают о ВИЧ-статусе своего полового партнера.
У 4% — туберкулез, но только 0,4% состоят на учете.
Нет паспорта — у 16%, медицинского полиса — у 20%.
Среди бывших з/к — это 28% и 45% соответственно.
Среди опрошенных бывших заключенных — 33,9%.
У 23% за последний год была передозировка.
32% периодически за последний месяц использовали чужие иглы или шприцы.
В среднем только 43% за последний месяц применяли презерватив, хотя ведут активную половую жизнь. …
Каждый троллейбус привозит новых покупателей. Одна из девушек радостно хватает шприцы:
— На Бауманке на той неделе не продавали «баяны». Человек 20 одной иглой кололись. Я вздрагиваю. Арсений говорит:
— Да, мне такие вещи тоже дико поначалу было слышать. Шприцы действительно продают не везде. Аптекари так борются с наркоманией. И иногда человек в одной аптеке берет буторфанол, в другой — шприцы, в третью едет за димедролом…
Мы уходим и оборачиваемся в тот момент, когда на ступеньках выстраивается человек пять. Странно это смотрится — молодые люди в полдесятого вечера под дождем стоят в очереди в аптеку. За масками от гриппа, ага…
«МК» № 279 от 10.12.2009
ООН рекомендует России как можно скорее внедрить заместительную терапию
В мае весь мир традиционно чтит память людей, чью жизнь унес вирус иммунодефицита человека. Их на сегодня уже 25миллионов. Целая страна непрожитых жизней — детей, родителей, влюбленных. Но борьба с вирусом идет так долго, что люди начинают забывать — а был ли мальчик? А если был — так ли он опасен? И в последнее время на телевидение стали вылезать чудаковатые «эксперты», которые с серьезным видом начинают отрицать само существование вируса. А коли вируса нет, так можно его и не лечить. А значит, невыделять деньги избюджета. Круто же! Поэтому когда я встретилась с Денисом БРУНОМ, региональным директором Объединенной программы ООН по СПИДу (ЮНЭЙДС) для стран Европы и Центральной Азии, то первым делом спросила его: «А правда, что ВИЧ… похож на противолодочную мину?»
— Хотя я не специалист в области противолодочных мин, ВИЧ действительно на нее похож. Его неоднократно фотографировали при помощи электронного микроскопа, и эти фотографии можно легко найти в Интернете.
СПРАВКА «МК» Вирус иммунодефицита человека был выявлен в 1983 году, и его первооткрыватели получили Нобелевскую премию. В том же 1983 году ВИЧ был определен как причина СПИДа. Вирус избирательно поражает иммунные клетки, называемые CD-4. В результате этого иммунитет постепенно ослабевает, и организм становится восприимчивым к болезням, которые не угрожают здоровым людям. Также вирус делает организм более уязвимым к опухолям и другим инфекциям.
— Почему до сих пор от него нет универсального лекарства?
— Пока нет, но есть эффективные препараты. Сегодня их насчитывается около 30. Обычно пациенты принимают комбинации из нескольких препаратов — это так называемая комбинированная терапия. У тех людей, которые принимают лекарства каждый день, достигается очень низкий — неопределяемый — уровень вируса в крови. И согласно исследованиям, человек, который начал лечение, к примеру, в 20 лет, в среднем может дожить до 69 лет.
— Каждый человек с ВИЧ рано или поздно захочет начать лечение. В России оно доступно для всех?
— Лечение в России сегодня проходят около 75 000 человек. Но это значительно ниже реального количества людей, нуждающихся в нем. Надо сказать, что политика в отношении ВИЧ в любой стране включает в себя два важных аспекта. Во-первых, это эффективная профилактика ВИЧ среди групп, наиболее подверженных риску: потребителей инъекционных наркотиков, мужчин, имеющих секс с мужчинами, работников секс-бизнеса и их клиентов. Во-вторых, эффективное лечение всех, кому поставлен диагноз ВИЧ и кто нуждается в лечении. Это необходимо не только для поддержания хорошего состояния их здоровья и уменьшения случаев госпитализации и осложнений, но и снижения риска заражения других.
Дело в том, что предоставление лечения людям из групп риска — таким, как, например, потребители инъекционных наркотиков,— может помочь остановить эпидемию! И это было четко продемонстрировано в Канаде, где в течение 6 лет благодаря лечению ВИЧ-позитивных потребителей наркотиков число новых случаев инфицирования сократилось с 8% до менее 2%. Эффективное лечение также резко снижает передачу ВИЧ половым путем. По данным исследования, опубликованного в этом году, этот процент можно снизить на 92%! Это особенно важно в парах, где один из партнеров является ВИЧ-позитивным, а другой нет.
— А какая профилактика ВИЧ эффективнее — среди общего населения или среди групп риска?
— В отдельных регионах России мы видим генерализацию эпидемии, но большая часть передачи ВИЧ приходится на конкретные группы населения рискованного поведения, о которых мы уже говорили. Эпидемия ВИЧ в России в основном сконцентрирована среди них. Безусловно, очень важно информировать и население в целом, и сексуально активную часть населения, и молодежь о путях передачи ВИЧ-инфекции, о том, как избежать риска ВИЧ-инфицирования.
Важно образование в этом отношении для беременных женщин и доноров. Должна быть широко доступна информация о презервативах, тестировании на ВИЧ, консультировании. Но профилактика, которая может прямо снизить передачу ВИЧ, сосредоточена на группах высокого риска. Например, в Таиланде ведется постоянная кампания по использованию презервативов при каждом половом контакте, и эта кампания приводит к снижению новых случаев заболевания среди уязвимых групп. Последовательная работа среди наркопотребителей в Западной Европе привела к значительному снижению новых случаев ВИЧ.
— Каков вклад программ снижения вреда в России в профилактику ВИЧ?
— Что такое профилактическая программа, основанная на концепции снижения вреда? Это программа, рассчитанная на потребителей инъекционных наркотиков, которая включает в себя медицинское и психологическое консультирование, предоставление чистых игл и шприцев, распространение презервативов и опиоидно-заместительную терапию (ОЗТ). Программа не рассчитана на отказ от героиновой зависимости, но — на снижение риска передачи ВИЧ. Потому что надо всегда учитывать, что отказаться от героиновой зависимости чрезвычайно сложно. И российский опыт свидетельствует об эффективности программ снижения вреда. В этой области успешно работают многие некоммерческие организации, и важно добиваться полной их поддержки со стороны государственных органов, в том числе правоохранительных и судебных.
— Вы упомянули опиоидно-заместительную терапию. У нас ее чаще называют метадоновой. Но российский Минздрав отмахивается и говорит, что в нашей стране она не нужна. Что мешает России применять ее, кроме упрямства?
— Опиоидно-заместительная терапия (ОЗТ) является составной частью программы снижения вреда. Она эффективна только для тех потребителей наркотиков, которые хотят перестать принимать наркотики внутривенно. Сегодня ОЗТ применяют все страны Европейского сообщества. В странах бывшего Союза ее используют на Украине, в Казахстане, Азербайджане, Грузии, Белоруссии и многих других странах.
В США ОЗТ является частью программы ПЕПФАР (Президентский чрезвычайный план по борьбе со СПИДом) и осуществляется более чем в 1000 мест. Большие успехи показывает ОЗТ по пресечению распространения ВИЧ среди наркопотребителей в Китае. Опиоидно-заместительная терапия принимается и поддерживается Единой конвенцией ООН о наркотических средствах. Метадон и бупренорфин, два наиболее распространенных лекарства для ОЗТ, входят в список основных лекарственных средств ВОЗ для этой цели. Учитывая большое число потребителей инъекционных наркотиков, в России очевидна необходимость опиоидно-заместительной терапии. Ведь наркопотребители, которые могут перестать употреблять наркотики через иглу и получать ОЗТ, не подвергаются риску передачи ВИЧ через инъекцию. А при должной поддержке они могут социализироваться, решить проблемы cо здоровьем и начать работать.
Несколько исследований показали, что опиоидно-заместительная терапия резко снижает число смертей от передозировки и число связанных с наркотиками преступлений. России следует рассмотреть вопрос с заместительной терапией как можно скорее и определить, какие программы ОЗТ лучше адаптированы к ситуации в стране и какая медицинская помощь и административный контроль будут необходимы для получения наилучших результатов.
«МК» № 362 от 27.05.2010
Но некоторым это удается при жизни…
Двухэтажный домик возле церкви на окраине Москвы. Деревянная лестница наверх. В небольшой комнате — человек сорок. Один говорит, все молча слушают. Каждый начинает со слов «я наркоман». Но это — не обвинение себе. Это — признание факта.
— Меня зовут Сергей, я наркоман. Я здесь после шестимесячного срыва. Уменя родился сын, и я позволил себе выпить по этому поводу. Я думал, что смогу удержаться — ведь было 1,5 года чистоты. Но началось с вина, а кончилось наркотиком. Я понял в очередной раз, насколько мало мне надо.
…Сейчас я в ребцентре, и консультанты-врачи спрашивали меня, куда я пойду потом. Я знал, что приду сюда, на группу. Я чистый 7 дней.
— Привет, я Анна, я наркозависимая. Когда я пришла на группу первый раз, мне показалось все очень странным и непонятным. Я забилась в уголок, но решила делать все, как говорят. Я ходила 90 дней на 90 собраний. Следовала правилу «не употреблять один день». Я не думала, что у меня получится. Но один день нанизывался на другой. Вчера у меня был юбилей — 112 месяцев…
В этом году сообществу Анонимных Наркоманов в России исполняется 20 лет. «РД» пообщался с теми, кто при его поддержке не употребляет наркотики почти половину этого срока. АН — это всегда последняя мера. Когда испробовано все — кодирование, изоляция, ребцентры, переезд — все, что могут придумать мечущиеся родители. Когда семья от жалости к ребенку переходит к ненависти. Когда человек остается один на один со своей зависимостью от наркотиков, а вокруг никого, и кажется, что весь мир счастлив, один ты — изгой. Вот тогда приходит время Анонимных Наркоманов.
Про АН часто говорят «последняя соломинка». Потому что это — не таблетка от наркомании. Человек, принимающий философию АН, должен глубоко заглянуть в себя и начать работать над такими вещами, которые, на первый взгляд, никакого отношения к наркотикам не имеют. И вот это — работает.
Дима, Саша, еще Саша, Андрей, другой Саша, Вера, Ксюша, Маша, Денис (Оренбург, привет!), еще Дима (э-ге-гей, Казань!) — все мои знакомые, которые бросили наркотики, сделали это на группах АН. Дима (который первый в строчке) не употребляет 9 с лишним лет после 8 лет активного торчания. Он говорит: — Анонимные Наркоманы — это сила, способная изменять жизнь.
«Пока я хожу на группу, я держусь»
У каждой группы раз в месяц бывает открытое собрание, на которое может прийти каждый, кто захочет. Когда я зашла на группу на Рязанском проспекте, там уже собрались десятка 4 молодых людей от 20 до 30 лет и несколько родителей. Собрание — это полчаса установочных текстов и дальше — минут сорок исповедей на пределе искренности. И это — не столько рассказ вслух, сколько попытка разобраться в себе самом. Каждый день, каждую минуту — куда я иду? Что со мной происходит? Что я за человек?..
— Я работаю менеджером по продажам. Мой начальник не знает, что я наркоман. У меня неплохо получается, и это так здорово — думать о работе, а не о том, как украсть утром, чтобы купить вечером. Иногда что-то не получается. Наверно, мне надо учиться. И я учусь… Но у меня неполное среднее образование, я многого не знаю. Мой начальник этого тоже не знает…
Я чистый 1,5 года.— Я сорвался после 2 месяцев в ребцентре. Выпил бутылку пива. И скрывал это 1,5 месяца. Я даже не знал, что мне будет так плохо от этой лжи. Со мной в ребцентре лежала девушка. Однажды она стояла так близко. Я по- нял, что могу ее поцеловать. Но меня так мучило, что я сорвался, что я не стал этого делать. Она уехала. Еще меня выселили из квартиры.
…Мне 26. У меня ничего нет… — Мне часто хочется плакать. У меня так много планов. Но и множество страхов, связанных с семьей, работой, будущим. Но одно я знаю точно: сегодня я не употребляю. Один день. И так уже 9 лет. Так, глядишь, и все остальное решится.
— Я с утра думаю, как пойду на группу. Я на тяге, я всегда буду хотеть наркотиков, алкоголя. Но пока я хожу на группу, я держусь. Уже 6 месяцев.
— В 17 я начал употреблять, в 25 пришел на группу. Сегодня мне 30 лет. Двое детей…
Вот так, никакой терапии, никаких советов. Люди просто приходят, слушают друг друга, разговаривают по окончании, выполняют несложные правила. И не употребляют наркотики.
— Для начала,— говорит Дима,— необходимо посещать собрания регулярно. Есть такой опыт — «90 на 90». То есть за первые 90 дней надо посетить 90 собраний. И тогда есть шанс, что человек — ничего еще не соображая, ничего не понимая,— сможет оставаться чистым только из-за того, что он просто приходит на группы. На первых порах собрания — это средство, как прожить сегодняшний день, подзарядиться. А уже дальше в процессе выздоровления в жизни появляются всякие разнообразные и интересные вещи: семья, работа, друзья. Жизнь заполняется заботами, ответственностью. И ты начинаешь жить.
«Как соленый огурец никогда не станет свежим»…
Место действия — кухня Веры. Вера — ветеран АН: 8 лет неупотребления. Она ушла по делам и оставила нам с Димой и Машей (из той же первой строчки) в пользование чайник и варенье. Как Вера заваривает чай! В стеклянном чайнике, сразу с сахаром и лимоном. Получается божественный напиток для холодного московского вечера.
Мы с Машей обе слегка простужены, сидим в обнимку с пиалами, в которые разлит чай. Маша — еще более ветеран, нежели Вера: на группы Анонимных Наркоманов она ходит почти 10 лет, а не употребляет наркотики 9 лет и 5 месяцев.
— А может, стоит уже перестать ходить? Это же как костыль получается.
— Ну, возможно, костыль. Возможно, на всю жизнь. Каждый сам для себя определяет, сколько ему нужно ходить на собрания, как часто, что там делать. Есть люди, которые ходят туда долгие годы. А есть: три месяца — и перестают. У каждого свой путь. Я сейчас хожу раз в неделю, в две.
— Есть тут какая-то несвобода, тебе не кажется?
— Сейчас у меня нет проблем с наркотиками, и я не считаю, что это — несвобода. Потребность человека в воздухе — тоже зависимость… Я для себя определила, что мне, как зависимому человеку, нужно ходить на группы. Наркомания — это болезнь, неизлечимая, прогрессирующая и смертельная. И что бы я ни делала, моя болезнь всегда будет со мной. Мне нужно принимать лекарство. И мое лекарство — это группы…
С Димой мы говорили о зависимости уже не раз. Но сегодня он нашел для меня новое сравнение:
— Зависимость от наркотиков — это на всю жизнь. Как соленый огурец не станет свежим, так я никогда не стану обычным человеком, независимым. Но ничего ужасного в этом нет. Просто я знаю про себя, что если употреблю хоть раз, то, возможно, не смогу остановиться. Это знание и удерживает меня от употребления. К счастью, то, что раньше мне давали наркотики, я теперь получаю при помощи других вещей.
— А ходишь на группы зачем?
— По двум причинам. С одной стороны, я вижу, какие люди туда приходят в первый раз, в каком состоянии, и вспоминаю себя, потому что я пришел оттуда же. И у меня появляется некая защита, чтобы сегодня не заблудиться. С другой стороны, я, как человек, имеющий опыт выздоровления, нужен этим людям, которые сегодня только-только начинают оставаться чистыми. Мне сегодня звонил человек в два часа ночи из другого города. У него — 2 недели чистоты. Он сходит с ума. Он хочет перестать употреблять, но не знает, что делать. Я помню, как сам был в такой ситуации, когда и употреблять больше не можешь, но и как оставаться трезвым — не знаешь. Меня ноги сами несли, руки сами все делали. А головой я понимал: «Что я делаю?»
Тот парень, он же в тот день и со мной разговаривал утром, и с другими людьми. И вечером чудом ушел от барыги, в последний миг вспомнив о том, что весь день с нами делился своим настроением. Только поэтому он остался чистым…
«Шла на золотую медаль. И — начала употреблять наркотики»
Чай закончился. Веры, чтобы заварить новый, нет. Стало холодно, и разговор пошел более грустный.
— Маша, а как ты поняла, что у тебя проблемы с наркотиками?
— Мой портрет тех лет — отличница по всем предметам, музыкальная школа, куча внутренних олимпиад, первая красавица школы, все школьные вечера вела. Очень разносторонняя и активная девочка. Шла на золотую медаль. И начала употреблять наркотики. Такое тоже бывает… Причем все эти достижения были не из-под палки. Я сама держала себя в ежовых рукавицах, самодисциплина с первого класса. И я знала, что наркотик — не есть хорошо. Но разрешила себе попробовать. Потому что решила, что должна попробовать все. То, что это было ошибкой, я поняла, когда у меня везде начались проблемы, и как-то очень быстро. И тогда я захотела бросить — и не смогла. Это был первитин. Я обнаружила, что меня не ломает, мне не плохо, но я не могу отказаться, даже зная, что у меня завтра контрольная, которая важна для поступления в хороший вуз.
Кстати, школу я кончила только с одной четверкой, хотя последний год я уже активно кололась. В попытках бросить я пересела на героин. Мне было тогда 15 лет. Потом, как у всех: переезжала, лечилась, просила у мамы помощи, перекумаривалась дома… Многие вещи только с годами догоняешь и понимаешь… У меня бабушка сейчас очень старенькая, совсем беспомощная. А я с ней жила в то время. И вот моя бабушка ходила по аптекам и выпрашивала для меня лекарства, когда я переламывалась дома. Ее гнали отовсюду. И до меня только сейчас доходит, КАК все это было для нее. Каждый раз на нее смотрю, и мне очень больно.
— И однажды ты пришла на группу АН?
— Ну да. Первые полгода не удавалось оставаться чистой, но 16 августа 2000 года я последний раз употребила наркотики. Мне было 20 лет. После этого я с красным дипломом закончила институт (который я до этого бросала). Мое имя выгравировано на камне — в МАДИ есть такая традиция. Но сегодня это не то, что имеет для меня значение. Важно, что я не употребляю наркотики. И что одна девочка с группы мне позвонила и сказала: «У меня сегодня 3 года чистоты, и это благодаря тебе, Маша».
— У каждого человека есть воспоминания, от которых ему хочется избавиться. Наверно, когда употребляешь наркотики, таких воспоминаний накапливается еще больше.
— Да, но благодаря тому, что я хожу на группы, я не избавилась от воспоминаний. Это не наркотики, которые как раз и помогали мне временно избавляться от всего плохого в моей жизни, давали иллюзию покоя. Я не могу избавиться от своего прошлого, оно было и есть во мне. Но с помощью того, что я ходила на группы, слышала истории других людей, я поняла, что я — не конченая, не изгой. У многих людей похожая история, и не надо самобичеванием заниматься, винить себя и карать. Разные были ситуации — избиения, изнасилования. Но я приняла себя со своим прошлым и перестала себя жалеть за него и ругать. Это было. И это — наркотики…
«Что делать конкретному человеку, никто не знает…»
Есть такое сравнение — каждый употребляющий наркоман вовлекает в наркоманию от 3 до 7 человек. Точно так же каждый выздоравливающий наркоман, даже ничего для этого не делая, не бегая ни за кем, не цепляя за одежду, вовлекает в выздоровление своим примером.
— Потому что его видят те, кто с ним торчал,— говорит Дима,— кто с ним живет в одном дворе и видит, что с человеком что-то происходит. Неделю, месяц, год он живет совсем по-другому. У нас есть своя анонимная статистика — кто откуда пришел в сообщество. Больше всего приходит после ребцентров. А на втором месте по численности стоит именно знакомство с выздоравливающим человеком. У АН нет ни одного специалиста по наркомании. И что делать конкретному человеку, никто не знает. Я лишь могу рассказать, как у меня это было. А насколько человек готов этим воспользоваться, адаптировать под свою жизнь — это не моя забота. Но, конечно, я искреннее переживаю за людей, которых я там встречаю. Они — во многом мое зеркало. Это чувство не передать, когда человек, которого я долго знаю, который много месяцев остается чистым, начинает работать по «шагам», узнает себя в один вечер, звонит мне и говорит: «Слушай, Дим, я укололся». Ну мог бы до этого позвонить, красавец! И мне больно от этого. Но опять же, этот человек, 8 месяцев поупотребляв, однажды возвращается в программу. И сегодня у него около 5 лет чистоты…
Все наркоманы перестают употреблять наркотики. Но некоторым это удается при жизни.
«МК» — «Родительский Дом» № 113 от 26.03.2010
В самом конце декабря на утверждение президенту был представлен проект Стратегии государственной антинаркотической политики РФ. Ее главной целью заявлено не абы что, а «существенное сокращение незаконного распространения и немеди- цинского потребления наркотиков». Но — говорить «ух ты!» рано.
Дело в том, что буквально на днях закончилось действие Федеральной целевой программы по борьбе с наркотиками на 2005–2009 годы. Тоже было что-то типа стратегии. И ее основной целью было «сокращение к 2010 году масштабов незаконного потребления наркотических средств на 16–20% по сравнению с 2004 годом». И именно по сравнению с 2004 годом число наркозависимых выросло с 493,6 тысячи до 550 тысяч. А до этого были еще две программы. В каждой, только разными словами, основной целью прописывалось снижение числа наркопотребителей. И начиная с 1999 года оно выросло к сегодняшнему дню почти на 130 тысяч.
Одним словом, что-то с нашими наркостратегиями не то. Тем не менее новая стратегия вызвала интерес у специалистов. Дело в том, что предварительно она была выложена в Интернете для всеобщего обсуждения. И пару месяцев эксперты и даже обычные россияне имели возможность вставить в нее свои пять копеек. Причем, что интересно, к некоторым предложениям разработчики стратегии прислушались, и утвержденный вариант заметно отличается от первоначального. И по этим изменениям очень интересно следить, как буквально на глазах может меняться российская наркополитика. Так, благодаря присланным замечаниям из проекта исчезли очевидные глупости, как, например, «аудионаркотики», которые в серьезном документе выглядели довольно странно. Зато появились термины «ювенальная юстиция», «группы самопомощи», «ВИЧ-инфекция», которых сначала там не было. Но в целом ничего такого, благодаря чему новая стратегия отличалась бы от предыдущих программ, не видать. По крайней мере, не заметно, чтобы авторы попытались понять, почему у нас проваливаются все проекты по борьбе с наркотиками.
ФСКН: «Все убивают «рейтинги»
Предыдущие антинаркотические программы представляли собой набор конкретных действий, поэтому их было интересно читать. Чего стоило одно «определение видового состава галлюциногенных грибов» в последней ФЦП. Тоже ведь проблема, тоже решать надо было. А новая стратегия — это скорее набор пожеланий.
Например, «совершенствование уголовно-правового законодательства в части гармонизации диспозиционных конструкций». Поэтому цитировать ее невозможно. Но по тексту понятно, что его в основном готовили два ведомства — ФСКН и Минздрав. ФСКН выступил с обычными предложениями все усилить и решительно противостоять. Но есть и новые идеи.
Это, во-первых, наркосуды, которые будут предлагать лечение вместо наказания. Во-вторых, оформившаяся идея тестирования на наркотики учащихся. И — усиление нашего влияния в Афганистане. Но порядок в Афганистане — это хорошо. Только вообще-то стоит начать с порядка у себя дома.
— Сегодня мы ничего не можем противопоставить наркопреступности,— говорит бывший сотрудник питерского Управления ФСКН, буквально на днях уволившийся из этой структуры.
— Ни сократить ее, ни даже остановить…
Мой собеседник пришел в наркоконтроль 5 лет назад по убеждению, и решение уволиться далось ему нелегко и не сразу. Но с первого дня он столкнулся с системой «рейтингов», которая в конце концов и отбила у него всякий интерес к работе.
— Достало работать на «палки», а это единственное, чего ради мы работаем. Существует система показателей — «рейтинги», которые спускают нам сверху. Условно говоря, в месяц отдел должен отчитаться за 100 граммов героина, 1000 граммов гашиша и так далее. И сотрудники будут знать, что где-то есть 500 граммов гашиша,— и не поедут. Лучше отчитаться одной большой партией, а не тремя маленькими. Еще достало работать за копейки. Мы получаем 15–20 тысяч — и это за 70–80 рабочих часов в неделю, постоянные переработки, за то, что торчим на работе по 2–3 суток. (В Москве опер со стажем, который сидит в засадах, внедряется в группировки и рискует жизнью, получает 16 тысяч. Неудивительно, что в последнее время профессионалы стали уходить из ФСКН.— Авт.)
Низкие зарплаты — отсюда шаг до коррупции. Задержанные по делам о наркотиках готовы очень хорошо платить, до 250 тысяч. Так что у нас взяточничество порой почище, чем в милиции… Третья проблема, по словам опера,— противостояние наркоконтроля с милицией и таможней.
— Помните репортаж Мамонтова по телевизору? (Речь идет о сюжете, в котором показывался притон, открыто торгующий героином.— Авт.) Вот он нас подставил! Что тогда началось! Нас заставили все бросить и начать шерстить притоны. А это не наша задача, наша задача — каналы, группировки. Притоны — это работа участковых и милицейских отделов по борьбе с наркотиками. Этих притонов как грязи — до 30 штук на территории одного отдела милиции. А отделов — по 5–10 на район…
Но тому же участковому выгоднее крышевать, чем прикрывать. Так что нам милиция чаще мешает, чем помогает. Им же тоже «палки» нужны, вот и тянем каждый в свою сторону. А кстати, накрыть притон — это как минимум месяц работы. И пока мы им занимаемся, у нас не набираются рейтинги по изъятию наркотиков. И мы получаем втык. Я же говорю — «рейтинги» убивают работу полностью…
Но о «рейтингах» в стратегии ничего не говорится
Минздрав: «Все зло от программ снижения вреда!»
Та часть стратегии, за которую отвечал Минздрав,— это размазанные тонким слоем своевременные мысли о необходимости профилактики наркомании и реабилитации наркозависимых. Не так давно «МК» писал о том, что наркология за последние годы дошла до полной деградации. Три государственных ребцентра на страну — это национальный позор. Но в Минздраве так не считают. И вместо того чтобы застрелиться или попробовать понять, почему они оставили тысячи людей без наркологической помощи, там решили со всей дури обрушиться на известные во всем мире программы «снижения вреда». Но даже это у них получилось плохо.
«Снижение вреда», как уже раз пятьдесят писал «МК»,— это система разнообразной помощи уличным наркопотребителям. И чего к ней привязался Минздрав, совершенно непонятно. Дело в том, что в России многотысячной армией наркозависимых, кроме этих самых программ снижения вреда и нескольких религиозных организаций, не занимается никто. Возможно, именно вопрос профессиональной зависти и не дает Минздраву спокойно спать: сами ничего не делают, а порулить хочется. Поэтому первый вариант стратегии украшал очень злобный посыл. В разделе «Основные мероприятия по повышению эффективности и развитию наркологической медицинской помощи» значилось «недопущение внедрения программ «снижения вреда». В качестве информационной поддержки Минздрав разразился несколькими документами.
У героини Булгакова Лапшенниковой были скошенные к носу от постоянного вранья глаза. Вот с такими скошенными глазами, боюсь, сегодня ходит половина Минздрава.
На парламентских слушаниях Совета Федерации, посвященных новой антинаркотической стратегии, было сказано: «Последний российский опыт внедрения программ обмена шприцев и игл в 10 субъектах РФ (это Республика Татарстан, Санкт-Петербург, Псковская, Оренбургская и другие области.— Авт.) оказался негативным. Уровень заболеваемости ВИЧ/СПИД среди данного контингента возрос в 3 и более раз по сравнению с теми регионами, в которых программы не проводились». Но, как рассказала «МК» Ксения Ерошина, руководитель отдела мониторинга и оценки Открытого института здоровья, в 2006 и 2008 годах в этих 10 регионах было посчитано количество новых случаев ВИЧ среди наркозависимых. У тех, кто не принимал участия в программах снижения вреда — не менял шприцы, не получал новую информацию, не посещал специалистов,— количество новых случаев ВИЧ составляло в среднем 5,2%. А среди тех, кто участвовал в программах,— 2,9%.
То есть уровень ВИЧ стал в два раза ниже, а не «вырос в три раза»!
СПРАВКА «МК» Программы снижения вреда начали работать в большинстве стран Европейского союза, Австралии и Канаде с конца 1990-х годов. В результате новые случаи ВИЧ среди потребителей наркотиков составляют: 1,4 на миллион человек в Австралии, 5,9 — в странах ЕС, 7,3 — в Канаде. В России показатель новых случаев ВИЧ среди наркозависимых, зарегистрированных в 2006 году, составлял 79 на миллион! В ответ в адрес авторов стратегии полетели письма. Управление ООН по наркотикам и преступности (УНП) предоставило вежливые «комментарии по вопросам стратегии, имеющим явные противоречия принципам научной обоснованности и нормам международного права». В частности, у УНП вызвал «удивление и глубокую обеспокоенность тот факт, что в стратегии не уделяется внимание продолжающемуся росту эпидемии ВИЧ и гепатитов в Российской Федерации».
С аналогичной позицией выступил и региональный директор объединенной программы по ВИЧ/СПИДу (ЮНЭЙДС) для стран Европы и Центральной Азии Денис Брун:
— Никто в России или в других странах не думает, что употребление наркотиков — это хорошее занятие,— пояснил он в интервью «МК».
— И у многих людей вызывает раздражение или неприятие факт того, что кто-то где-то принимает наркотики. Поэтому общество главным образом фокусируется на том, чтобы не допустить появления наркотиков, и акцент делается на репрессивные мероприятия. Но когда основные усилия направлены на то, чтобы снизить поступление наркотиков, как-то само собой забывается, что уже есть люди, которые зависят от них и потребляют. Само снижение вреда не предотвращает использование наркотиков. Но оно предотвращает последствия их введения, в том числе ВИЧ…
Перед такими авторитетами наши разработчики спасовали, сразу заковыряли ботинком в песке и сказали: «А мы чё? Мы ничё…»
В результате запрет на работу программ «снижение вреда» из стратегии исчез. И наоборот, появилось направление «профилактические работы с группами риска». Правда, это направление у нас понимают своеобразно. И яркий пример профилактической работы среди молодежи — операция «Здоровье», которая проходила с 1 по 10 августа прошлого года. Суть ее заключалась в том, что 124 тысячи сотрудников милиции и ФСКН, работников управлений образования, школ, комиссий по делам несовершеннолетних, органов соцзащиты и здравоохранения были «вовлечены в комплексные оперативно-профилактические мероприятия». Результат: 31,3 тысячи несовершеннолетних были задержаны, из них 17,6 тысячи — привлечены к административной ответственности за употребление спиртных напитков, пива, наркотических средств и психотропных веществ. То есть обычное понимание профилактики в нашей стране — всех, кто не спрятался, посчитать и наказать.
Взгляд со стороны: «Борется государство с наркотиками, не борется — оно все равно несет убытки»
То есть, с одной стороны, у нас есть ФСКН, которая больше 10 лет все усиливает борьбу с наркотиками. С другой — Минздрав, который понятия не имеет, что ему делать с армией наркопотребителей, но гоняет всех, кто это знает. А вот Дмитрий Эвард — не нарколог и не силовик. Он — член научного совета «Здоровьесберегающие технологии» Академии технологических наук РФ.
Наверно, именно это позволило ему посмотреть на проблему с совершенно другой точки зрения. Он считает, что борьба с наркоманией — это экономически выгодный для государства бизнес-проект. Цинично, зато практично.
— Сегодня эффективность борьбы с наркоманией оценивается исключительно размерами бюджетных ассигнований: чем больше выделено денег, тем лучше,— говорит Дмитрий Эвард.
— Но это абсолютно неверный подход! Дело в том, что здоровье наркозависимого, по сути, его личное дело. А вот ущерб, который он через свою болезнь наносит обществу и государству, можно и нужно оценивать в четком денежном эквиваленте. И точно так же потом оценивать наиболее эффективные методы борьбы с наркоманией и поддерживать только их…
Дмитрий Эвард предлагает сначала посчитать, какой конкретно финансовый урон наносят обществу проблемы наркозависимого. Их целый список: здоровье, криминал, отсутствие работы, детей и семьи, смертность. Казалось бы — это и на самом деле личные проблемы человека. Но по оценкам специалиста, основанным на данных Федеральной службы статистики, от каждого экономически неактивного гражданина (в том числе наркозависимого) в 2008 году государство недополучило в объем ВВП страны 55 002 178 рублей с человека. Согласно данным ФСКН, в нашей стране 2,5 млн. наркозависимых. И это значит, что ежегодно государство недосчитывается не менее 1,4 трлн. рублей, или почти 3,3% ВВП, только лишь от того, что наркозависимые не работают.
— Так же можно рассчитать ущерб от каждой проблемы,— говорит Дмитрий Эвард. Но проблема государства в том, что бюджет на борьбу с наркоманией — заведомо расходная, убыточная, если угодно, статья затрат. Борется государство с наркотиками, не борется — оно все равно несет убытки. И, честно говоря, государству было бы выгоднее, если бы все наркозависимые враз умерли — это бы избавило бюджет от массы трат на их лечение, содержание в системе ФСИН и так далее. Но на самом деле эти траты можно и нужно сделать эффективными…
Идея состоит в том, чтобы оценивать антинаркотические меры исключительно с финансовой точки зрения. К примеру, эффективность ребцентра № 1–4%. Плохо. А ребцентра № 2–20%. Значит, надо инвестировать деньги в ребцентр № 2, и через несколько лет инвестиции окупятся — вылеченные люди заведут семьи, начнут работать. То есть увеличивать благосостояние страны.
— Представим идеальную ситуацию,— продолжает финансист.
— Государство выделило деньги на единовременное лечение всех 2,5млн. наркозависимых. Что же мы получим при сегодняшних показателях эффективности методик лечения в 4%? А вот что: государство будет тратить на лечение каждого наркозависимого в год более 500 000 рублей. А если вылечить наркомана оно не успеет и он умрет, это значит, что потери государства удвоятся и составят уже 6,6% ВВП. Иными словами, сегодня государство даже теоретически не может извлечь пользу для себя от своих же действий.
К сожалению, это те рельсы, по которым государство движется последние 10 лет. И новая антинаркотическая стратегия эти рельсы всего лишь удлиняет. Борьба с наркоманией — это экономически выгодный для государства бизнес-проект. Такой же, как строительство, например, платной дороги: с четкими финансовыми показателями инвестиций, сроков окупаемости, размеров прибыли и так далее. Однако для его реализации необходимо принять за основу тезис, что наркозависимый — это больной человек, вылечив которого, государство получит пользу. Сегодня, к сожалению, наркоман — это де-факто преступник, и борьба ведется с преступностью, а не с болезнью.
«МК» № 262 от 26.01.2010
С Сообществом «Анонимных Наркоманов» я познакомилась летом 2009 года, и с тех пор являюсь горячей его поклонницей. И очень рекомендую людям, которые хотят понять — кто же такой наркозависимый, что у него внутри, человек ли это вообще? — сходить на открытое собрание группы АН. Уверяю вас — мысли потекут совершенно в другом направлении.
АН ИЛИ ПРОПАЛ
«Анонимные Наркоманы — это сила, способная изменять жизнь».
В конце августа в Барселоне проходила международная конференция Анонимных Наркоманов, на которую съехалось 6,5 тысяч человек. Была там и небольшая русскоговорящая делегация, которая вернулась на родину в состоянии легкой эйфории. Дело в том, что в России первая группа АН открылась 19 лет назад. Поэтому в нашей стране трудно найти «энэевца» со стажем неупотребления наркотиков больше 17–18 лет. А по солнечной Барселоне разгуливали колоритные олдовые мужики, которые самостоятельно бросили наркотики 25, 35, 48 лет назад и до сих пор гордятся тем, что они, по-прежнему,— Анонимные Наркоманы. Говорят, что человек, который придумает лекарство от наркомании, сразу получит Нобелевскую премию. А что его придумывать, если оно уже есть?
Идея групп Анонимных Наркоманов не привлекает тех, кто привык решать проблемы деньгами. Заплатил — вылечили. Но все мои знакомые, которые бросили наркотики (и при этом не ударились в пьянство), сделали это с помощью АН.
Недавно я познакомилась с тремя чудесными людьми. Они очень разные. Они шли разными дорогами, по-разному боролись со своей зависимостью и по-разному пришли к выздоровлению в АН — кто сразу, кто нет. Но у них есть одно общее.
Дима, Лена и Саша не просто перестали употреблять наркотики 9, 8 и 2,5 года назад. Они полностью перевернули свою жизнь. Я смотрю на них и не верю в то, что они вообще когда-либо нуждались в наркотиках. Им интересно жить. Им интересны другие люди. И с ними очень интересно общаться. Конечно, группы Анонимных Наркоманов — не панацея. Это не так, что пришел — и тягу к наркотикам как рукой сняло. Одного рецепта для всех нет. Но теперь я знаю: направление — есть.
Лена. «Мало просто не употреблять наркотики»
Упасть на самое дно. Понять это, найти в себе силы и вернуться к исходной точке. А потом сделать еще больше — взлететь. На это мало, кто способен. Кто сегодня может сознательно остановиться и вглядеться в себя — что я делаю? Куда иду? Не стал ли я хуже, чем был 10 лет назад? Лене сейчас 28 лет, из них 8 лет она живет без наркотиков. Изящная, тонкая. Говорит неторопливо, как будто сказку рассказывает.
Мы сидим на подушках, наваленных на полу в ее квартире. Одной рукой Лена тормошит своего йорка, другой — показывает листок, на котором она перед моим приходом писала задание — «прорабатывала шаг». Листок Лена вынула из книги, на обложке которой было что-то про 12 Шагов. Задание связано с обидами и прощением.
— Если ты хочешь изменить свою жизнь,— говорит Лена,— надо работать над собой и не останавливаться в этом. Мало просто не употреблять наркотики.
— А как ты поняла, что тебе пора с ними завязывать?
— Я поняла это, когда увидела, что мое представление о себе сильно отличается от того, кто я есть на самом деле. Потому что я себя представляла умной, красивой, целеустремленной. Я училась, работала, у меня была семья. Но когда в свой день рождения, в 20 лет я оказалась в психиатрической лечебнице, то поняла: где я и кто.
Я предъявляю себя миру одним человеком. Но на самом деле я совсем другая, я — наркоманка. Но ведь я к этому никогда не стремилась! Я никогда не хотела этого! У меня были планы, карьера. Это был великий облом, и я совершенно потерялась…
«Кто такой зависимый. Все очень просто: наркоман — это мужчина или женщина, чья жизнь контролируется наркотиками. Мы — люди, охваченные хронической и прогрессирующей болезнью, и конец всегда один и тот же — тюрьма, лечебница и смерть. Мы, наркоманы,— люди для которых употребление любых химических веществ, изменяющих настроение или влияющих на мышление, приводит к проблемам во всех сферах жизни.
Наркомания — это болезнь, которая больше, чем употребление наркотиков». С сайта Анонимных Наркоманов.
Лена стала пробовать бросить наркотики. Начала с «географического лечения». Смена жилья. Смена любимых. Помогало на неделю, на день. Потом прошла все известные в народе способы. Обращалась к гипнотизеру. Чистила кровь. Кодировалась. Ей прописывали блокаторы. Анонимные Наркоманы были пресловутой соломинкой, одним из вариантов, которые Лена решила попробовать. Свой первый день на группе она помнит плохо. Единственное яркое впечатление — Лена поняла, что перед ней — точно наркоманы, не случайные люди. Но в отличие от нее, какие-то они позитивные, веселые.
— Мне было интересно пощупать,— поясняет Лена,— почему же они называют себя наркоманами, и при этом такие радостные? Что они такого делают? И я стала приходить на собрания каждый день…
Так она ходила несколько месяцев, но жизнь ее при этом никак не менялась. Она не кололась, но общалась с людьми, которые при ней употребляли. Продолжала воровать деньги на работе, пусть уже не на вещества, а на помаду. Ее образ жизни оставался прежним, только отсутствовали наркотики. Но при этом Лену тянуло ходить на группу.
— Я продолжала ходить к Анонимным Наркоманам,— говорит Лена.— Вот только то, что там говорилось, пролетало мимо моих ушей. Мне показалось, что теперь я могу контролировать употребление, и это не дойдет до того бешеного предела, как было раньше. И однажды утром я проснулась и поняла, что сегодня куплю наркотики. Я сорвалась, но продолжала ходить на собрания. Мое состояние не замечали, я его скрывала, мне говорили комплименты: «Какая ты стала веселая, жизнерадостная. Так общаешься замечательно…» Я думала: «Да, вот они — плюсы употребления». Это продлилось три месяца, и закончилось тем, что у меня был сломан нос, плюс сотрясение мозга, и два огромных синяка под глазами.
— Сам сломался?
— Помогли. Употреблению вообще сопутствуют проблемы…
И вот я смотрю на себя с синяками и сломанным носом в зеркало, как тогда в психиатрической больнице, и не понимаю. Вроде как опять умная, красивая, добрая, интеллектуальная, развитая. Как так?! Как это может происходить? Я наложила на все лицо три слоя тонального крема и пошла на группу опять. Было одиноко, плохо, стыдно, страшно, что скажут: «Ха-ха, ты сорвалась».
А меня приняли, сказали: «Конечно, заходи. Пей чай. Сиди, слушай». И с того момента я приняла решение, что я буду делать все, как говорят в АН. Кстати. В Иране АН является национальной программой лечения наркозависимости. Сегодня на группы самопомощив в этой стране ходит 10 тысяч одних только женщин!
Дима. «Надо прожить, не употребляя, один день. И все»
Про Диму мне сложнее всего поверить, что он кололся, да еще сильно. У него прекрасная работа, много друзей и чудный характер: Дима часто улыбается и никогда не перебивает. И вот уже 9 лет он в сообществе АН.
— К тому времени, как я пришел на группу Анонимных Наркоманов, я уже не умел жить трезвым,— говорит он.
— Но в то же время и нетрезвым больше жить не мог. Я отчетливо понял, что скоро умру. Что судьба у меня такая — умереть от наркотиков. Про АН я узнал в больнице. Пришел на группу испуганный, злой, отчаявшийся, с гепатитами, без работы, без денег. Для меня был вопрос времени, сколько я еще протяну — неделю, месяц, два.
И я увидел там людей, которые были такие же, как я, наркоманы. Но они улыбались, были жизнерадостные, дружелюбные. И я понял: у меня есть будущее. Там люди говорили о своей жизни, но как будто обо мне, настолько много было похожего. При этом ни один человек не требовал от меня, чтобы я что-то говорил, в чем-то признавался, что-то обещал, клялся, что брошу наркотики. И день, когда я пришел на группу, был последний, когда я что-то употребил…
С каждого собрания Дима выносил то, что было ему близко, какие-то новые вещи, принципы. И он сразу же стал их применять. Стал учиться, как прожить один день чистым, потому что на группе он услышал самое главное: не надо «переставать употреблять на всю жизнь» и клясться: «больше никогда!».
Надо прожить, не употребляя, один день. А Дима знал, что силы прожить один день без наркотиков у него есть. Даже в самые тяжелые периоды, когда у него была сумасшедшая доза, он мог прожить этот день. На карячках, дожидаясь этих наркотиков, но он мог. А уж тем более в сообществе.
— Второе открытие,— говорит Дима,— было то, что мне не надо переставать употреблять все и сразу. Мне достаточно один самый первый раз не употребить. Первую дозу. Надо один раз отказаться. И это оказалось легко — прожить даже не один день без наркотиков, а просто не употребить один раз. И все…
Один день стал нанизываться на следующий «один день». Так у Димы появилось время, чтобы заняться чем-то другим. Посмотреть на себя, на свою жизнь, подумать, что к чему, кому он сделал что плохо, где он может что-то изменить. И он начал потихоньку жить…
— Терапевтическая ценность программы выздоровления АН заключается в помощи одного наркомана другому,— говорит Дима.
— Мы никогда не общаемся как терапевты, а только как люди, пережившие схожие ситуации. Я не рассказываю, как что-то «можно или нужно сделать». Я говорю, как это у меня было. Как я, например, уже выздоравливая в АН, пережил свою первую встречу с соупотребителями, как у меня скулы свело, как сердце забилось. Что я сделал в этой ситуации, как я остался чистым. Я могу поделиться своим опытом, и возможно кто-то возьмет для себя что-то из моего рассказа. Придя когда-то в сообщество, я сам слушал этих людей, учился, как пойти на работу, на собеседование. Как работать по-честному и зарабатывать. Как жить на свою первую небольшую зарплату. Как учиться жить по средствам. Как строить взаимоотношения с людьми, с любимой девушкой.
Потому что Анонимные Наркоманы — это сила, способная изменять жизнь.
Саша. «До АН я не умел ничего!»
Я не думаю, что два с половиной года назад у нас с Сашей нашлись бы общие темы для разговора. Он был одним из многочисленных невнятных молодых людей в черных трениках и бейсболках, которые по вечерам околачиваются около аптек и выходов из метро.
— Я не прошел ни одного ребцентра! — Саша говорит так энергично и эмоционально, что после каждой фразы можно ставить восклицательный знак.
— Но это непринципиально, откуда человек попал на группу — из ребцентра или с улицы. В сообщество не приходят случайные пассажиры! Если человек попадает на группу АН, это не просто так. Взять меня. Представь себе: жить и понимать, что ты — наркоман и должен умереть от наркотиков. Я просыпался и засыпал с этой мыслью. То, что я наркоман, я признал, еще когда торчал.
Я ел эти блокаторы, чистки крови — все проходил! Не работало. Меня возили к колдуну. Мне плохо, он на меня смотрит и говорит: «Наркотики — смерть!». Я ему: «Заткнись, ты меня вылечил» и пошел. И первое, что я сделал — укололся, сел в машину, врезался и сломал себе две руки. Дело было не в колдуне, конечно. А в том, что я — наркоман, «воткнул» за рулем и врезался.
А потом услышал про АН, что для многих людей это работает. Я пришел на группу, вокруг общаются все, смеются. А я стою, и передо мной две дороги — одна назад, другая вперед. Вперед страшно, тяжело и непонятно, что там. Но то, что позади, уже достало все! Воровство, ложь, ржавчина вся эта, грязь. Она меня уже сожрала! Стою в рваных кроссовках, куртке какой-то, в невменозе. Мне уже за двадцатку лет, и я не вижу своего будущего вообще без наркотиков! И я решил сделать шаг вперед…
Саша перестал употреблять вещества сразу, после первого собрания. Но очень долго на группе он никого особо не слушал, а сидел и всех оценивал: «Этот нормально поупотреблял. А тот — плюшевый, покурил, небось, пару раз… А этот гонит, и мне не нравится, что он говорит». Но постепенно Саша начал сравнивать себя с другими «энэевцами» и понял, что он не употребляет, но и не меняется. И ведет себя по-старому, и так же разговаривает, и так же думает. Саша начал подходить к людям после группы и спрашивать: а как, а что?
Пошел на стройку работать. Первый раз в жизни. Потом учиться.
— Я перестал воровать деньги, обманывать,— говорит Саша.
— Я понимаю, что мир крутится вокруг денег, но стараюсь быть честным с людьми и понимаю, как делать нельзя. И это я получил в АН. Вроде бы мелочи: не врать, выкинуть бутылку или бычок в урну, а не на газон. Ругаться матом как можно меньше. Строить отношения с женщинами нормально.
Но я не умел ничего этого! За два с половиной года чистоты я достиг больше, чем за всю свою жизнь, когда я жил с наркотиками, боролся, бодался с ними, играл с ними в разные игры! И сейчас убогая моя жизнь поменялась настолько кардинально, что я начинаю вспоминать какие-то моменты из прошлой жизни — ни- чего и не вспоминается. Правило «Надо не употребить только сегодня» невероятно работает!
Для меня самым главным знанием оказались не шаги, не традиции, не умение слушать на группах, потому что я не мог никого слушать! Для меня работало вот это: «Ходи на группу. Не употребляй один день. И не парься по поводу остального».
— И это для всех работает?
— Для того, чтобы попробовать оставаться чистым, человеку ничего не нужно. Только желание перестать употреблять наркотики. Я остаюсь чистым с первого дня. А кто-то два года срывается и потом возвращается. Другой — срывается и умирает. А кто-то много лет выздоравливает, срывается и умирает. У всех по-разному. Но если приходит свобода от наркотиков, вместе с ней приходит и освобождение от страхов. Анонимные Наркоманы не обещают освобождения от проблем, что ты станешь такой весь беззаботный. Но на группах дают навыки, как их решать. И проблемы не уходят. Они просто меняются.
Сейчас в моей жизни — просто трудности. И они все решаемые. А была одна проблема, нерешаемая. Главное, не быть трезвым! Потому что хуже трезвости во время употребления, которая возникают между ломками, марихуаной и еще чем-то непонятным, хуже вот этого состояния нет. Внутри все горит, ржавчина, страшно, люди непонятные. Я непонятный. А употребил — и все нормально. Но временно. А сейчас — постоянно. Сейчас все хорошо.
«Шаги работают, если работаешь ты»
Конечно, не все налаживалось сразу. И первые люди, с которыми надо было учиться жить заново, были родители.
— Поначалу я ходила на собрания, чтобы понять: почему у них получается, а у меня нет? Что я делаю не так? — говорит Лена.
— Только ради этого я ходила. Уже потом мне стало интересно, как с мамой взаимоотношения выстраивать? А как с работой?
Я впитывала разнообразный опыт у мужчин, у женщин всех возрастов. Я выбирала сама, как мне жить. Мне никто не говорил: «Сделай так, а маме скажи это…» Но мама моя еще года три прятала сумку у себя в комнате. Я вела уже другой образ жизни. Но ее отношение было… такое, как было…
Дима, когда сказал маме, что хочет ходить на группы, услышал в ответ: «Ты что, с ума сошел? Тебе мало твоих дружков?! Не вздумай туда ходить, нечего тебе там делать!» Его мама не без оснований считала, что ничего хорошего от наркоманов не жди. Дима все же пошел и стал ходить каждый день. И все это время, когда он возвращался, мама продолжала пристально разглядывать его зрачки или смотреть на сгиб руки, не появилось ли там новых дырок.
— Раньше меня это выбешивало,— говорит Дима.
— А Анонимные помогли мне понять ее, оставить в покое, потому что она пережила со мной такие вещи…
И примерно через четыре месяца я уже работал и как-то вечером не пошел на собрание. Приехал необычно рано домой. Прошел к себе в комнату. Залег на диван, лежу. И она заходит озабоченная: «Слушай. А ты сегодня на группу-то не идешь?». Она спросила об этом, потому что увидела, как я изменился за эти 4 месяца. И самое главное — что я не употребляю.
— А моей маме до сих пор все равно, на какие группы я хожу, что я делаю, куда я еду,— говорит Саша.
— Она знает, что я хожу на группы АН, и настолько рада, что я не употребляю наркотики… Правда, мама мне недавно сказала, что в ней что-то сломалось, когда она зашла и увидела меня в компании людей, про которых точно знала, что они наркоманы…
Принципы АН. В АН нет никаких обязательств. Мы не входим ни в какую другую организацию, у нас нет ни вступительных, ни регулярных взносов, мы не даем никаких обещаний. Мы не связаны ни с какой политической, религиозной или правоохранительной организацией и никогда не находимся ни под чьим контролем.
Присоединиться к нам может каждый, независимо от возраста, национальности, сексуальной ориентации, убеждений, религии или отсутствия таковой. Мы не интересуемся тем, сколько и какие наркотики вы употребляли, с кем вы были связаны при этом, что вы делали в прошлом, богаты вы или бедны, мы только хотим знать, что вы намерены предпринять, и как мы можем помочь вам.
Новичок является самым важным человеком на любом собрании, потому что мы можем сохранить то, что имеем, лишь отдавая. Из опыта групп мы знаем, что те, кто регулярно ходит на наши собрания, остаются чистыми».
С сайта Анонимных Наркоманов.
— Вы говорите, что наркомания — неизлечимое заболевание.
Дима, извини за вопрос в лоб. Ты не употребляешь наркотики 9 лет. И все равно ты — наркоман?
— Да. Если я употреблю хоть раз, то, возможно, не смогу остановиться. И я знаю об этом. К счастью, то, что мне давали наркотики, я теперь получаю при помощи других вещей.
— И я наркоман,— кивает Саша.
— Для меня важно помнить это.
— И я наркоманка,— говорит Лена.
— Я говорю это с облегчением. Это напоминание мне — кто я.
— Ты поэтому до сих пор ходишь на собрания?
— Я была на конференции АН в Барселоне. И в каждом выступлении рефреном звучали слова: «Возвращайся на группы, что бы ни происходило. Шаги работают, если работаешь ты». Сейчас я хожу раза два в неделю.
— Для начала,— продолжает Дима,— чтобы остаться в выздоровлении, зацепиться за новую жизнь, необходимо посещать собрания регулярно. Есть такой опыт — «90 на 90». То есть, за первые 90 дней надо посетить 90 собраний. И тогда есть шанс, что человек,— ничего еще не соображая, ничего не понимая,— сможет оставаться чистым только из-за того, что он просто приходит на группы.
На первых порах собрания — это средство, как прожить сегодняшний день, подзарядиться, подпитаться. Дальше в процессе выздоровления в жизни появляются всякие разнообразные и интересные вещи: семья, работа, друзья. Жизнь заполняется заботами, ответственностью. И постепенно получается, что посещение собраний перестает быть жизненно необходимым.
Сейчас для того, чтобы поддерживать чистоту от наркотиков, я хожу на собрания примерно раз в неделю. Человек на группе имеет возможность поделиться опытом или просто посидеть, послушать. Душа успокаивается, мысли приходят в порядок, и ты обязательно услышишь то, что важно слышать именно сейчас.
— А можно молчать?
— Можно. Можно даже употреблять и приходить на группы. Никто ни за кем не следит. Ни один человек другому не указывает. Все построено на том, что я могу прийти и получить помощь. Если я в этом нуждаюсь.
Как говорят в АН: «Все наркоманы перестают употреблять наркотики. Некоторым это удается при жизни».
Телефон АН Москвы: 505-33-96
«МК» № 218 от 30.09.2009
Этот текст был написан в поддержку программ снижения вреда, которые планомерно выдавливаются из России. Трагедия в том, что альтернативы им нет, и мне казалось — вот напишу, и кто-то задумается: «А правда, мы не работаем с наркоманами, а они — работают. Не будем им мешать». …Какая наивность.
ИЗ ГРУППЫ РИСКА В ГРУППУ СМЕРТИ
Российское ноу-хау: если закрыть глаза на наркоманов, то они исчезают
То, что наркомания тесно связана с ВИЧ-инфекцией, пока еще никем не ставилось под сомнение. Куда одна, туда и вторая. И в Минздраве с этим согласны целиком и полностью. Но с будущего года там избрана новая стратегия борьбы с ВИЧ-инфекцией — решено представить, что наркопотребителей не существует. И впервые на профилактику ВИЧ среди «групп риска» будет выделен полновесный ноль рублей. Зато нас ожидает широкая, как Масленица, пропаганда здорового образа жизни, которая, по идее, и остановит эту инфекцию.
— Я не очень представляю, как можно наркозависимого человека убедить заниматься спортом или не курить,— говорит директор проекта фонда «Российское здравоохранение» Дмитрий ГОЛЯЕВ.
— Это утопия. Но в органах здравоохранения почему-то уверены, что им это удастся сделать. А вот спровоцировать рост заболевания ВИЧ им вполне удастся! Надо сказать, что профилактикой ВИЧ среди так называемых «уязвимых групп» — наркопотребителей, мигрантов, заключенных — наше государство не занималось никогда. Как-то вот все руки не доходили. И в основном такая профилактика велась негосударственными организациями. То есть людьми, которые видели проблему и хотели ее решать. Но не так давно в Минздравсоцразвития тоже захотели поучаствовать в этом деле. Первый раз в жизни. Дебют оказался поразительным: его руководство заявило, что отныне приоритетными направлениями профилактики ВИЧ будет «пропаганда здорового образа жизни и формирование ответственного отношения к своему здоровью».
Делаться это будет через Центры здоровья, которые сейчас создаются в целях борьбы с курением, алкоголизмом и ожирением. Так что уже в следующем году любой наркоман сможет спокойно прийти туда и померить себе давление…
«Это решение, продиктованное чувством сострадания…»
Чтобы вы поняли юмор картины «Наркоман, меряющий давление в Центре здоровья», надо рассказать, насколько серьезно дело велось совсем недавно. Еще лет 7 назад ситуация с ВИЧ в России была жуткой — эпидемия нарастала, а в большинстве регионов страны не было ни лекарств, ни профилактики, ни современного диагностического оборудования. Но по решению стран «Большой восьмерки» в то время уже был создан Глобальный фонд по борьбе с ВИЧ, туберкулезом и малярией (ГФ), который аккумулировал средства доноров и безвозмездно предоставлял их тем странам, которые в этом нуждались, для борьбы с инфекциями.
И в 2003 году несколько крупных некоммерческих организаций — Открытый институт здоровья, ФОКУС-медиа, СПИД- инфосвязь и другие — обратились туда за помощью. Не правительство, а именно НКО взяли на себя ответственность за ситуацию (это же не только деньги получать, еще и работать надо)! И ГФ выделил им 88 миллионов долларов на 5-летнюю программу профилактики и лечения в 10 регионах России. Проект получил название ГЛОБУС.
НКО занялись тем, на что у госструктур не оказалось ни знаний, ни возможностей, ни просто любви к людям. В работе проекта приняли участие около 200 региональных организаций — от СПИД-центров до НКО. Одни занимались профилактикой ВИЧ среди молодежи, другие поставками лекарств, программы снижения вреда работали с наркозависимыми, секс-работницами, заключенными, уличными детьми. В результате в прошлом году прирост новых случаев ВИЧ на территориях ГЛОБУСа оказался в два раза ниже, чем по России в целом (6,3% против 13,3%)! Кроме того, ГЛОБУС полностью обеспечил «свои» регионы лабораторным оборудованием и смог в три раза снизить цены на антиретровирусную терапию — с 12 тысяч долларов в год до 4. Плюс к этому в регионах ГЛОБУСа повысился уровень знаний о ВИЧ среди молодежи и снизилось рискованное поведение.
Это была небольшая, но победа над эпидемией. А уже через год, видя работу ГЛОБУСа, вышел из летаргии и Минздрав. Появился нацпроект «Здоровье». На ВИЧ стали выделять в 20 раз больше средств, и в том числе стало перепадать и Роспотребнадзору на программу «Профилактика ВИЧ в уязвимых группах».
Кроме того, Минздрав, видя результат работы ГЛОБУСа, ежегодно обещал поддержать все начатые им направления. То есть, когда проект кончится, перевести на госфинансирование и снижение вреда, и работу с заключенными, и профилактику среди молодежи. Два месяца назад, 1 сентября 2009 года, время работы ГЛОБУСа истекло. И в этот момент российские чиновники неожиданно и наотрез отказались заниматься профилактикой ВИЧ среди уязвимых групп. И программам ГЛОБУСа был показан шиш, и он же появился в бюджете Роспотребнадзора. Чистым шприцам — нет! А утренней зарядке — да! — сказали в Минздраве.
Некоммерческие организации — а больше, по сути, профилактика ВИЧ среди наркоманов и заключенных сегодня никого не волнует — в ужасе обратились в Глобальный фонд. Но Россия по классификации Всемирного банка перешла в категорию стран со средним доходом на душу населения. То есть на поддержку ГФ мы больше рассчитывать не имеем права.
Но случилось чудо. Потому что мировое сообщество тоже содрогнулось. «Международное общество СПИДа» заявило, что если российские программы профилактики ВИЧ среди «групп риска» не получат господдержку, то это «может привести к катастрофическим последствиям не только для самой России, но и для ее соседей по региону». И Глобальный фонд выделил ГЛОБУСу новое финансирование в размере 24 миллионов долларов еще на два года!
— Правление фонда приняло решение продлить срок действия гранта для Открытого института здоровья с учетом особых обстоятельств, признав, что прекращение финансирования приведет к возникновению чрезвычайной ситуации,— сказал исполнительный директор ГФ Мишель КАЗАЧКИН.
— Это прагматичное решение. Оно позволит этой сети организаций продолжать жизненно важную работу, которая наглядно свидетельствует о предотвращении новых случаев инфицирования и о спасении жизни людей. И это решение, продиктованное чувством сострадания. Поскольку при принятии решений о выделении средств фонд исходит не только из того, насколько богаты или бедны страны, но также принимает в расчет потребности наиболее нуждающихся в помощи людей…
Понимаете? Нам из чувства сострадания дали денег. Потому что, если этого не сделать, мы убьем себя и соседей.
Доступа к закрытым группам наркопотребителей почти нет
Российские НКО обращались в ГФ несколько раз. И в 2005 году на программу «Развитие стратегии лечения населения РФ, уязвимого к ВИЧ/СПИДу» получил средства фонд «Российское здравоохранение».
Сегодня он обеспечивает противовирусной (АРВ) терапией 12 тысяч человек и в 22 регионах РФ занимается проектами снижения вреда. О том, что нас ждет, когда ГФ перестанет эти программы финансировать, мы беседуем с директором проекта Дмитрием ГОЛЯЕВЫМ.
— И как вам идея, что пропаганда здорового образа жизни заменит профилактику среди «групп риска»?
— Я абсолютно не согласен с той точкой зрения, что формирование здорового образа жизни — ЗОЖ — может заменить профилактику ВИЧ-инфекции среди уязвимых групп! Потому что профилактика ВИЧ-инфекции должна вестись, как хорошо эшелонированная оборона во время проведения военных действий.
Почему была выиграна битва при Курской дуге? Потому что прорыв первой линии обороны не означал поражения. Там была вторая, третья и последующие линии. То же самое с ВИЧ-инфекцией. Формирование ЗОЖ, первичная профилактика — это первая линия обороны от ВИЧ.
Но будем реалистами — эта линия уже прорвана. Есть огромный контингент тех, кто выбрал нездоровый образ жизни. Они уже находятся по другую сторону. И про них сегодня стараются не думать. А с ними что делать? Как можно формировать здоровый образ жизни у человека, употребляющего наркотики? Причем устойчиво употребляющего. Вторичная профилактика среди наркопотребителей и других скрытых социальных групп — это и есть вторая линия обороны! И нужно обязательно проводить работу, которая позволит этим людям вести если не здоровый, то менее опасный образ жизни.
Только так можно сдержать эпидемию ВИЧ среди них и — таким образом — среди общего населения. Пропаганда здорового образа жизни — это очень важное направление. Но эти два вида профилактики должны идти параллельно, а не один за счет другого.
— Что интересно, с трибун все время поминаются потребители инъекционных наркотиков. Говорится, что число их растет и растет уровень ВИЧ среди них…
— И при этом ставится задача исправить ситуацию через здоровый образ жизни. Это демагогия. Я не очень представляю, как можно женщину, предоставляющую секс-услуги, или наркопотребителя убедить заниматься спортом, художественной самодеятельностью и т. д. Но в органах здравоохранения почему-то уверены, что им это удастся сделать. А программы снижения вреда, которые сейчас успешно работают с «группами риска», они пытаются дискредитировать, фальсифицируя их методы и результаты.
СПРАВКА «МК» Снижение вреда (СВ) — принцип работы с «группами риска», который направлен не на немедленное прекращение опасного поведения (предоставление секс-услуг, употребление наркотиков) — что в данный момент недостижимо, а на уменьшение вреда от такого поведения.
— В чем преимущество программ снижения вреда?
— Самое главное то, что они проводятся именно в тех группах, которые сегодня уже являются основным источником ВИЧ-инфекции. Там три задачи.
Первая — отказаться от рискованного поведения. Для этого среди наркопотребителей проводится информационная работа. Не будут они ходить на лекции слушать доктора! Не будут смотреть тематические телепередачи и читать плакаты в метро. Им нужен разговор с человеком, которому они доверяют. И сегодня, кроме сотрудников программ снижения вреда, доступа к закрытым группам, к примеру, наркопотребителей ни у кого нет!
Вторая задача — уговорить людей пройти тестирование. Об этом вообще никто не думает, чтобы именно наркопотребители прошли тестирование, а не медработники и воспитатели яслей, которыми мы отчитываемся!
И третье — если у человека есть показания к терапии, надо добиться, чтобы он начал ее получать.
Вот это основные задачи. А сопровождают их — стерильный инструмент, средства защиты и т. д. Это не главное, но без обмена шприцев выйти на разговор с наркопотребителями сложно. Кроме того, сотрудники СВ занимаются сбором и утилизацией использованных шприцев.
— Новая стратегия профилактики должна, по идее, начаться уже с января. А как она будет выглядеть, известно?
— Никто этого сегодня не может сказать. Но вопрос в том, как она повлияет на общее состояние с ВИЧ-инфекцией в стране. А я вас уверяю, что минимально, потому что источником ВИЧ по-прежнему являются «группы риска». То есть те люди, которые больше не будут охвачены профилактикой.
— Может, вопрос профилактики среди «групп риска» будет отдан региональным бюджетам?
— Сегодня у них нет денег для того, чтобы в достаточном объеме финансировать профилактику. Более того, мы регулярно проводим в регионах ток-шоу «Время жить» с Владимиром Познером: приглашаем представителей региональных администраций, МВД, Наркоконтроля и обсуждаем местные проблемы. И в 90% случаев губернатор не имел понятия о том, что происходит у него в регионе! Он слушает успокаивающие рапорты регионального министра здравоохранения о том, что у него все хорошо. Туда добавляются рапорты руководителя регионального наркоконтроля: «Нет наркотиков в регионе! Мы все изъяли!».
Идет фантастическая лакировка ситуации: «У нас все нормально. С ВИЧ-инфекцией боремся!»! Вся беда сегодня в том, что у нас докладывают наверх то, что там хотят услышать. Что все хорошо. А на самом деле — ситуация критическая!
МЕЖДУ ТЕМ В Приморье главврач краевого клинического центра по профилактике и борьбе со СПИДом и инфекционными заболеваниями доложил депутатам: «Все родовспомогательные учреждения края обеспечены экспресс-тестами для диагностики ВИЧ-инфекции и препаратами для перинатальной профилактики. Путь передачи от матери к ребенку обеспечен необходимой терапией. Риск инфицирования ребенка сведен до нуля».
На самом деле частота передачи ВИЧ от матери к ребенку в Приморье не сведена до нуля, а является чуть ли не самой высокой по России — 13,4% против среднего 9,6%!
«Есть 20 таблеток, чтобы дотянуть…»
— Ваша программа заканчивается в следующем году. Сможет ли государство обеспечить лечением «ваших» пациентов?
— Давайте смотреть цифры. Ситуация с бюджетом очень напряженная. ВВП упал, начиная с прошлого года. Дефицит бюджета 2009 года — примерно 30%, и еще в течение 3–5 лет он гарантированно будет с дефицитом. И мы опасаемся, что 1 сентября 2010 года 12 тысяч пациентов, которые сегодня получают терапию по нашей программе, могут остаться без лекарств. А обещания, что их возьмут на нацпроект «Здоровье», будут так же выполнены, как прошлогодние обещания чиновников Минздрава о финансировании профилактики!
А ведь сегодня в России получают лечение только 50% нуждающихся…
— И мало того, что не всех лечим, так еще и нерегулярно.
— Да, два года подряд в летние периоды начинается провал с лекарствами в регионах. И мы эти дыры затыкали и в 2008-м, и в 2009 го- дах. То есть мы поставляли лекарства не только в свои 22 региона, но плюс еще закрывали дефицит в 35 регионах нацпроекта «Здоровье» — это еще около 5 тысяч человек.
КСТАТИ За все время, что Минздрав занимается лечением ВИЧ- инфекции, ему так и не удалось организовать нормальное обеспечение препаратами. К примеру, заявка на поставку препаратов на 2009 год была подана в декабре 2008-го. А согласование было завершено в марте 2009-го. В результате летом на несколько месяцев исчезла часть лекарств, например, в Питере и Казани (для инфицированных детей), в десятке тюрем.
То же происходило и в прошлом году: в ряде регионов поставки препаратов, необходимых на 2008 год, завершились в конце… декабря 2008 года! А разброс между ожидаемыми сроками поставки и фактическим их появлением в СПИД-центре может составлять 3–4 месяца, люди выживают только за счет взаимопомощи. Так, например, один из врачей курского СПИД-центра заранее предупредила пациентов о близящемся перебое с лекарствами. Они обратились в фармкомпании и на деньги спонсоров купили себе препараты. И просто горло перехватывает, когда читаешь в интернете сообщение твоей доброй знакомой: «Есть 20 таблеток, чтобы дотянуть, кому нужны — обращайтесь!»…
При этом по нацпроекту невозможно перебрасывать препараты из региона, который может поделиться, в нуждающийся. В то время как программы ГФ делали это постоянно, обеспечивая бесперебойное снабжение и своих, и нацпроектовских пациентов.
— Дмитрий Аркадьевич, что же мы будем иметь через год?
— Мы будем иметь увеличение случаев инфицирования в группах риска, поскольку профилактика фактически прекращена и маловероятно, что региональные бюджеты ее поддержат. Будет увеличение на 20–25% новых случаев: по 60–65 тысяч в год.
И второе — лет через 7 мы будем иметь резкий всплеск расходов на лечение. Потому что людям, которые получат инфекцию в результате столь мудрого решения Минздрава, понадобится дорогостоящая терапия. А удивляет знаете что? Если смотреть прагматически: стоимость профилактической программы в проектах снижения вреда на одного человека в год — 100 долларов. А его лечение через 7 лет будет стоить 4 тысячи. Каждый год. И до конца жизни.
«МК» № 279 от 10.12.2009
Анастасия Кузина — молодой талантливый журналист из породы профессионалов, а не ремесленников; и, как профессионал, излагая тему взаимоотношений человека и наркотиков, смогла отразить в своих статьях всю сложность, многогранность и многовекторность этих взаимоотношений.
Последние годы обсуждение проблемы наркотиков носило примитивный, одноцветный характер, и было предельно идеологизировано и политизировано. Собственно судьба человека, который столкнулся с наркотиками, его трагедия, его боль — никого не интересовали. Любимая поза, в которую вставали наркополитики — кликушество о гибели нации и необходимости ее спасения. Прочитав статьи Насти, волей-неволей делаешь очевидный вывод — надо спасать не нацию, а помогать конкретному человеку в конкретной жизненной ситуации, и делать это профессионально.
Многие материалы в этом сборнике повествуют о деятельности таких профессионалов, и часто это не персонажи, имеющие те или иные дипломы, а люди самой судьбой призванные помогать ближнему своему, который запутался в собственной судьбе и избрал самый страшный способ решения своих проблем — наркотик. Врачи, работающие в наркологических учреждениях, часто не понимают, что происходит в душе их пациентов, а зачастую и не способны этого сделать. Последние должны уйти из профессии, а для первых нужен «ментальный переводчик».
За посление годы мне повезло встретить несколько таких людей, которых я отношу к категории «ментальных переводчиков», и это сыграло важную роль в моей профессиональной судьбе. Часто сталкиваясь с позицией женоподобных существ, которые носят юбки как рясы и мужеподобных существ, которые могут быть в рясах и без них, стоять на трибунах или сидеть в больших кабинетах, я не понимал, что движет этими людьми, что они думают и зачем говорят то, что говорят. Я очень благодарен тем людям, которые мне помогли разобраться в этом. В задачи этого короткого предисловия не входит перечисление их имен, хотя мне трудно удержаться и не назвать упомянутого в данном сборнике православного игумена отца Иону (Займовского), общение с которым стало для меня откровением. Таким же откровением для меня стали статьи Насти Кузиной. Сборник статей «Ломка…» предъявляет очевидную идею — идею необходимости переломить отношение общества к людям, которые в силу социальных и духовных проблем стали зависимы от алкоголя или наркотиков.
Мы должны осознать, что это глубоко страдающие люди, которые нуждаются не в организации репрессий и остракизме со стороны общества, а в помощи и поддержке в своих усилиях изменить взаимоотношения с окружающим миром и собственным «Я». Но это возможно только в одном случае — если мы поможем им сформировать среду с теми позитивными ценностями, в том числе традиционными для нашего общества, которые станут для них альтернативой употреблению алкоголя и наркотиков.
Президент Фонда НАН Олег Зыков
Олег Зыков: «Все наркоманы и алкоголики хотят бросить. Но при трех условиях: анонимно, бесплатно, доступно. У нас этого нет!»
Олег Зыков — один из самых знаменитых врачей-наркологов в России. Именно благодаря ему в Москве в свое время начала развиваться cеть анонимных наркоманов и алкоголиков. И, без преувеличения, именно нарколог Зыков стоит у истоков возникновения в России ювенальной юстиции. Поэтому с ним на тему наркотиков даже разговаривать сейчас невозможно. Начинаешь про героин, а он все сворачивает на тему насилия над детьми. Взаимосвязано, говорит…
— В основе проявления всех форм асоциального поведения детей лежит насилие! — говорит мне Олег Владимирович, разыскивая что- то на одном из заваленных бумагами и книгами столов.
— Необязательно физическое, но обязательно — психологическое. Невнимание я тоже рассматриваю как форму насилия, так как ребенок это невнимание именно так и ощущает, особенно в раннем детстве. И своим поведением демонстрирует протест. Иногда на первый взгляд неадекватно, чересчур брутально. Но это дополнительный признак, который подтверждает остроту его переживаний…
С этими словами он протягивает мне 240-страничную «Черную книгу» — сборник материалов, посвященных насилию над детьми только за один 2007 год по всей России.
Открываю. «За 11 месяцев 2007 года в Вологодской области зафиксировано 2,5 тысячи фактов насилия над несовершеннолетними». «За 11 месяцев 2007 года в Красноярском крае 2148 детей ушли из семьи. Причинами ухода в большинстве случаев послужили факты физического и сексуального насилия в семьях». «В течение 2007 года в верхнепышминскую больницу поступили восемь детей, избитых родителями или опекунами. Сотрудники лечебницы не посчитали нужным заявить об этих случаях в органы по делам несовершеннолетних».
— И ответом на это могут быть наркотики?
— Могут. И будут.
Не «как» жить без наркотиков, а «зачем»
— За последнее время я дважды просила вас откомментировать мои материалы о наркотиках — о коаксиле и пищевом маке. И оба раза вы сказали: «Не в названии дело». А в чем? В том, что наркотики будут всегда и меняется только название? — Наркотики всегда были, есть и будут. Такова биология человеческая.
— Да какая биология! Эти безумные подростки уже глазные капли под свои нужды приспособили.
— Вся история человечества связана с психоактивными веществами. Человек склонен использовать ПАВ для адаптации. Просто эта адаптация плохая, поганая, она убивает личность в конечном итоге. Но, к сожалению, у нас есть определенные биохимические способы получения удовольствия. Причем, когда ты бегаешь по стадиону, или читаешь Кафку (если нравится, конечно), или употребляешь наркотики, ты запускаешь один и тот же биохимический процесс: человек получает фермент счастья, фермент удовольствия. Но если у него нет личностного, нравственного, социального ресурса получать его сложным путем — читать, общаться и т. д., человек сделает это более простым способом.
— Употребляя алкоголь или наркотики.
— Да. Потому что удовольствие — это неотъемлемая часть наших потребностей. И почему, например, самый эффективный способ излечения от зависимости — это группы самопомощи: анонимные алкоголики, наркоманы и т. д.? Потому что там человек получает информацию о том, как другие люди, имея алкогольную или наркотическую зависимость, тем не менее получают удовольствие от жизни, от общения с другими людьми! Ведь проблема алкоголиков и наркоманов состоит не в биологической зависимости от алкоголя или наркотиков. А в том, что непонятно — зачем жить без алкоголя или наркотиков. Они перестают употреблять, и возникает пустота, вакуум, дырка. И если человек не научится ее чем-то заполнять, то он лишается смысла жизни.
Поэтому, когда другого смысла, кроме химического вещества, нет, он это химическое вещество найдет! Или не химическое. Ты проходила по нашему диспансеру, видела кабинет для игроманов. Там что, есть химическое вещество?
— Получается, запрет на оборот наркотиков не имеет смысла.
— Пресекать незаконный оборот химических веществ надо, будь то коаксил или маковая соломка. С этим надо бороться. Но по меньшей мере глупо и наивно предполагать, что, если мы прекратим ввоз кондитерского мака, они что-то не найдут другое. Быть такого не может! В нашем детском реабилитационном центре «Квартал» половина детей — игроманы, а половина бензин нюхают. Давайте бензин запретим тогда. Это бессмысленно!
Вообще, какое именно вещество формирует зависимость, зависит от моды. А мода сопрягается с доступностью вещества. Доступен коаксил, его и покупают. Разве дело в коаксиле? Нет, в человеке. И если мы будем мыслить категориями «запретим, и все будет хорошо» — ничего не будет хорошо!
Я за то, чтобы понимать глубинные, корневые проблемы, которые сопряжены с проблемой спроса. А это абсолютно индивидуальная проблема каждого из нас. И от того, что мы регламентируем продажу того или иного психоактивного вещества, человек свои проблемы не решит. Именно поэтому людей с аддикциями, с патологически зависимым поведением меньше не становится. Причем аддиктивное поведение может приобретать самые неожиданные формы. Сектантство — тоже форма патологически зависимого поведения. Его природа такая же, как у алкоголика или наркомана. Что стоит за желанием человека приобщиться к духовным ценностям закрытой группы? Желание получать удовольствие, расслабляться, решать свои духовные проблемы. Сложно анализировать свой внутренний мир. А тут к нему приходит такой сектант и говорит: «Нет проблем, щас мы тебя наделим счастьем по полной программе». И ведь он его испытывает.
— Боюсь, в современном мире многие хотят иметь таблетку счастья. Денег нет, начальник — жлоб. А тут принял таблетку — хоть настроение под- нялось…
— А ты говоришь, всегда ли будут наркотики! Будут, только они будут иметь разные названия. Игромания, сектантство — это все наркотик. Границы между зависимостью от игрового автомата и ге- роина нет. И погибают люди одинаково.
Продвинутые дети Кингисеппа
Можно ли бороться со спросом? Можно ли воспитать человека, которому не нужны наркотики?
— Конечно, и это вопрос первичной профилактики, которая есть не что иное, как воспитание личности и самоуважения. Ребенку, который умеет строить отношения с миром исключительно через диалог, никакой дядя на улице ничего не прикажет. Потому что он его спросит: «А на хрена ты мне суешь этот наркотик?» Потому что такой ребенок привык задавать вопросы и искать свои собственные ответы. А если процветает идея насилия над детьми как способа воспитания, то что удивляться, что так много детей-наркоманов?
Даже уполномоченный по правам человека в Санкт-Петербурге Михайлов сделал странное публичное заявление.
СПРАВКА «МК» В прямом эфире программы «Петербургский час» уполномоченный по правам человека в Санкт-Петербурге Михайлов сказал: «До сих пор не решен вопрос, этично ли прикладывать к ребенку воздействие физическое в целях воспитания… Рукой бить нельзя. Тем родителям, которые все-таки предпочитают воздействие, рекомендую: заведите ремень, не очень жесткий, чтобы не отбить ребенку внутренности. Я не рекомендую применять эти методы, но если хотите, то лучше не руками».
Но для меня очевидно, что ребенок, которого заставляют делать то, чего он не понимает, путем ремня,— он, не понимая, будет употреблять наркотики. Не понимая, войдет в секту. Да, тяжело найти общий язык с собственным ребенком. Его с самим собой тяжело найти. Но одно дело, ты себе наврал — хрен бы с тобой. А другое дело — ребенку, его обмануть невозможно, ты же рядом с ним живешь. Ты ему говоришь: «Женщин надо уважать» — а вечером даешь в рожу собственной жене.
Ты говоришь: «Курить нехорошо» — а сам дымишь как паровоз. Поэтому ты должен научиться с ребенком разговаривать. И разговаривать на основе двух очевидных вещей — любить его и уважать. Причем делать это так, чтобы ребенку это было понятно. Ты должен его обнимать, целовать и говорить: «Я тебя люблю и уважаю». И вот это первичная профилактика. А запугивание и рассказ о вреде наркотиков — это бессмысленно.
— Для этого надо измениться самому.
— Да, и поэтому тема первичной профилактики, а на самом деле — воспитания личности, это проблема, которая сопрягается с воспитанием взрослых. И это не вопрос денег. В нашем центре лежат в основном дети из финансово благополучных семей. Поэтому неблагополучие семьи определяется не отсутствием денег, а отсутствием любви и уважения. А это неденежные категории.
— А если уже поздно воспитывать и ребенок познакомился с наркотиками?
— А вот тут очень важен тот факт, что у нас начинает формироваться ювенальная юстиция. По словам адвоката Анатолия Кучере- ны, это некие правовые процедуры, адресованные детям. И то, что она необходима, стали понимать люди, которые носят судейскую мантию. Недавно в Москве проходила конференция ювенальных судей, там были удивительные люди. Например, председатель кингисеппского суда, при поддержке которой в городе уже три года действует детский суд присяжных. Тут и правовой нигилизм преодолевается — образовательный процесс же. И судьбы решаются, и вообще умнее не придумаешь. Конечно, судебные разбирательства организуются по уже закрытым делам, но это неважно. Важно, что это реальная жизнь, что это реальные дети совершили правонарушения (связанные с наркотиками в том числе), и это теперь обсуждается другими реальными детьми. И для этого маленького города три года таких детских судов присяжных — это как сто лет для всей остальной страны. Мы сто лет должны прожить, с нашими разговорами и тупой демагогией о судьбе нации и генофонде, чтобы продвинуться так же, как детское сообщество города Кингисеппа.
В тех городах, в которых есть ювенальные суды, рецидивная преступность упала до 2%, в то время как во всей стране эта цифра достигает 30–40%. А в станице Егорлык Ростовской области уже два года вообще никто не совершает повторных правонарушений из тех детей, которые прошли через ювенальный суд! При этом председатель пермского краевого суда говорит, что судьи, которые начинают использовать ювенальные технологии, становятся другими людьми, они начинают по-другому говорить и мыслить. Они меняются.
Судья начинает мыслить не категорией наказания виновного, а категорией сохранения личности. Потому что в ювенальной юстиции тот, кто сидит на скамье подсудимых, это не объект для репрессий, а субъект реабилитации. И этот субъект должен быть активным участником реабилитационного процесса. Сам.
С ним надо выстраивать диалог, с его семьей. И судья находится в центре этого процесса. Естественно, он становится живым человеком, а не куклой в мантии.
— И во что этот процесс выливается, если не в колонию для несовершеннолетних?
— Как правило, судья присуждает несовершеннолетнего к прохождению реабилитационной программы. Как правило, он нуждается в работе с психологом, в том числе семейным, с наркологом. Поэтому судья должен знать, какие реабилитационные центры есть в городе.
«Анонимной, бесплатной наркологии у нас нет вообще»
— И вот тут мы очень изящно переходим к теме принудительного лечения от наркомании. — Да, это любимая сейчас тема. «Давайте наркоманов засадим, мы их там спасем, а все остальные будут дышать свободно». Но! Я регулярно посещаю тюрьмы и вхожу в Общественный совет при ФСИН. И я знаю, что часть наркоманов начинает употреблять наркотики именно в исправительных колониях. Поэтому говорить о том, что тюрьма кого-то исправляет или вылечивает от наркомании,— это бред. Выздоровление от наркомании — процесс, связанный с духовным развитием личности, поиском счастья. Счастье в тюрьме найти сложно. Конечно, всякое бывает, даже слоны белые.
— Но вдруг введут?
— Если мы говорим, что наркоман опасен по причине своего заболевания, то тогда ситуация регламентирована Законом «О психиатрической помощи…». Он предполагает недобровольную госпитализацию в случае, если лицо опасно для себя и окружающих в силу своего психического состояния. И тогда никакой новый закон придумывать не надо. Но мы можем говорить и о том, что он опасен потому, что совершает правонарушения. В морду бьет, ворует. Тогда мы обсуждаем другой вопрос: не то, что он наркоман, а то, что он ворует. И его надо сажать не за то, что он болен и у него есть диагноз, а за то, что он совершает преступления. И в этом случае через суд у нас появляется возможность его мотивировать к выздоровлению. Наши усилия должны привести не к тому, что человек сядет. А к тому, что он решит изменить свои отношения с окружающим миром и с самим собой прежде всего.
— И чем тут может помочь суд?
— Это должен быть специализированный наркосуд — а о его введении не я один говорю, это и директор ФСКН господин Иванов говорит. И в нем должен происходить диалог. Судья, зная, что перед ним стоит наркоман, который совершил правонарушение небольшой тяжести (украл на дозу, например), говорит: «У тебя есть выбор. Это твой выбор. Ты выбираешь — идти в тюрьму, поскольку ты украл, или идти в реабилитационный центр». Во всем мире это называется «лечение вместо наказания», и во многих странах есть эти специализированные суды.
— И вот он говорит: «Я иду лечиться». И куда он идет? — Отличный вопрос. А дальше возникают еще вопросы: а у нас есть реабилитационные центры? Бесплатные к тому же? И чем занимается наркология за государственные деньги? Сколько у нас внутри наркологии есть реабилитационных мощностей? Нисколько. Потому что такой задачи вообще никто перед наркологией не ставил! У современной наркологии нет очевидной цели — создания реабилитационного ресурса, к которому человек мог бы обратиться, когда ему плохо. Когда он избрал неверный способ адаптации к своим проблемам. Когда на его пути в качестве адаптогена попалась водка или героин.
Научная наркология в этом смысле отсутствует. У нас Центр наркологии занимался преимущественно генетическими исследованиями. Крыс резал и т. д. Но генетикой должны заниматься профильные институты. А Институт наркологии должен заниматься прежде всего прикладными формами наркологической помощи, научно обосновывать ее эффективные механизмы.
— Я правильно Вас поняла, 20 лет подряд НИИ наркологии, вместо того чтобы изучать эффективные реабилитационные программы, выяснял, не является наркомания генетическим заболеванием?
— Да. Причем нерезультативно. Такой отвлеченный интерес за бюджетные деньги. А практическая наркология вместо лечения занималась учетом. Она репрессивна и не решает проблемы человека. Ну а коммерческая — наживалась, подличала, мошенничала и сейчас этим занимается. Но на этом фоне, независимо от официальной наркологии, развился целый мир выздоровления. Тысячи людей сейчас ходят в группы самопомощи. Только анонимных алкоголиков в Москве 60 групп, наркоманов столько же и игроманов — 10 групп. А еще есть «объедальщики», эмоционалы, сексоголики. То есть любая проблема, которая мешает человеку жить, может решаться через общение с себе подобными. Это ничего не стоит, только нашего уважения к усилиям этих людей. Надо создавать условия, чтобы люди могли решать свои проблемы, общаясь между собой. При этом, безусловно, должна быть профессиональная наркология, которая должна подталкивать людей к выздоровлению. Но люди придут лечиться только в одну наркологию. В ту, которая стоит на трех принципах: анонимно, бесплатно, доступно. Вот такой наркологии у нас нет вообще. Человеку предлагают только диспансер, в котором, кроме учета, ничего нет.
— А даже и будь такая наркология, захочет ли кто лечиться?
— А вот сейчас я сделаю категорическое заявление. Я работаю наркологом 30 лет. Я не видел ни одного человека, который не хотел бы бросить! Человек может не признаваться в этом себе и уж тем более другим. Он может этого не осознавать четко. Но я категорически заявляю, что все наркоманы хотят бросить наркотики. И все алкоголики — бросить пить.
— Я неоднократно слышала от наркоманов, что им нравится то, как они живут.
— Не нравится. Другой вопрос, что острота этого желания — она приходит и уходит по синусоиде. Вот человек с похмелья просыпается и сам себе дает слово: брошу, не буду. Жене дает слово. Искренне, кстати. Детям. Богу. Но потом жизнь берет свое. Выясняется, что жить без алкоголя он не может, что алкоголь — свет в окне и смысл жизни. А у него смысл жизни забирают.
Так вот мы — люди и государство — должны создать механизм, чтобы в этот момент его зацепить.
— Вы хотите реформировать всю систему. А что должно получиться в результате?
— Должна получиться эффективная наркология. Общество будет тратить деньги не на нелепый диспансерный учет, а на эффективную наркологическую помощь тем, кому она нужна. И мы перестанем обсуждать идиотскую идею тюрем для наркоманов и алкоголиков. Мне очень нравится выражение Солженицына: «Мы должны создавать человекосберегающие технологии». Наркология должна быть такой. Человекосберегающей.
«МК» № 152 от 21.07.2009
