Направление на лечение теперь можно получить прямо в отделении милиции
С того момента, как у человека возникает наркозависимость, начинается его краткий полет то ли вниз, то ли куда-то вбок. Потому что он пропадает из жизни, и его судьбой почти никто не интересуется. И всплывает этот человек только иногда — в сводке преступлений за день и за год, в цифре новых случаев ВИЧ и туберкулеза. Все согласны, что наркозависимым надо оказывать помощь не за пять минут до их смерти.
Но как их найти? Наркологи и инфекционисты не будут ходить по аптекам и притонам, а сами наркоманы в больницу не придут. И вот для того, чтобы свести специалистов и пациентов, в восьми городах России начала действовать «Схема направления наркопотребителей за лечебно-профилактической помощью». Суть ее состоит в том, чтобы предложить наркозависимому человеку помощь в тот момент, когда его… задержали сотрудники милиции.
— Подобные схемы сегодня действуют во многих странах мира, хотя и называются по-разному,— говорит Михаил Голиченко, ведущий специалист по правовым вопросам Представительства Управления по наркотикам и преступности (УНП) ООН в РФ.
— Полиция заключает соглашение с организацией, помогающей наркозависимым, и та выделяет своих консультантов для работы в полицейских участках. Допустим, полицейские задержали за кражу человека, и выясняется, что он употребляет наркотики. Тогда они приглашают консультанта, и тот разговаривает с задержанным и выясняет, в чем тот нуждается. Нет, в его задачу не входит помочь уйти от ответственности. Все правовые процедуры как шли, так и идут. Просто консультант пользуется случаем убедить человека обратиться к врачам. Он выясняет, не надо ли ему пройти обследование на ВИЧ и туберкулез, есть ли у него документы и жилье, знает ли он, где можно лечиться от наркозависимости. И дальше начинает заниматься его судьбой. И если человек в результате такой работы перестает употреблять наркотики, то он перестает и совершать ради них преступления…
Впервые «Схема» была опробована в середине 80-х годов в полицейских участках Англии и Уэльса. Выяснилось, что наиболее эффективно она работает в отношении наиболее «тяжелых» наркозависимых (тех, кто употребляет опиаты и совершает кражи). В результате 67% клиентов «Схемы» стали реже задерживаться полицией, уровень карманных краж снизился на 50%, на две трети — совершение краж со взломом, мошенничества и уличных грабежей. Было выявлено и снижение потребления наркотиков. Так что сегодня в Англии телефоны консультантов написаны даже на потолке в камерах полицейских участков. И когда УНП ООН предложило внедрить «Схему» в нескольких российских городах, горячее всего эту идею поддержали именно наши местные УВД.
«40 лет дураку, а не знаю, что такое работа»
Первым городом, в котором начала работать «Схема», стал Воронеж. Потому что Воронежская область — лидер по числу наркозависимых в ЦФО: 420 человек на 100 тысяч населения против среднего показателя 153,38.
А 10 лет назад в Воронеже начал работать один из первых в России проектов снижения вреда и обмен шприцев. И то, и другое организовала врач-инфекционист Ольга Блинова, директор организации «Центр АнтиСПИД». Офис «АнтиСПИДа» занимает всего пару комнат в бывшем Доме колхозника. Тесновато, занятные кривые коридоры, зато близко от центра и рынка. Я слышу, как за стенкой что-то шумно обсуждают девчонки, пришедшие за презервативами и шприцами.
— Когда мы начали обмен шприцев, сразу возникли проблемы с милицией,— говорит Ольга Блинова.
— Сотрудники стали подходить, мешать. Мы начали проводить с ними тренинги и постепенно смогли объяснить, почему и зачем надо работать с наркопотребителями. После этого у нас начались партнерские отношения. А в 2005 году в Воронеж приехали представители УНП ООН и рассказали о «Схеме». И сегодня ее уже поддерживает руководство ГУВД по Воронежской области, а курирует замначальника ГУВД, начальник криминальной милиции генерал-майор милиции Анатолий Якунин…
Объяснить мне механизм своей работы на пальцах берется консультант Виктор Образцов. Консультант — один из центральных персонажей «Схемы». От его умения говорить с задержанным зависит, куда человек потом отправится из отделения — обратно, на улицу, или к врачам:
— За время работы «Схемы» из милиции нам направили более 880 человек, которых задержали по административной статье — за хулиганку или употребление наркотиков. То есть по тем статьям, по которым человека штрафуют и отпускают. Выглядит все так: по звонку из отделения выезжает наш консультант, который анкетирует задержанного. С помощью этой анкеты мы выясняем его проблемы с законом и здоровьем. И в мою задачу как консультанта входит: дать ему направления к «доверенным», конкретным врачам — к психологу, наркологу, в СПИД-центр, в тубдиспансер — и замкнуть его на себя. То есть обменяться с ним телефонами, звонить, спрашивать, дошел ли он до врача, и если надо, пойти к врачу вместе с ним…
Конечно, все не так просто. В милиции должны убедить задержанного, что консультант — это не милицейский стукач. Задержанные часто не хотят ни с кем разговаривать, а хотят побыстрее уйти, потому что у них ломка. Потом они теряют мобильные, меняют место жительства. Но если человек соглашается на помощь, то он остается в «Схеме» на много месяцев. Он останется там столько времени, сколько потребуется для его мотивации — на лечение, на учебу, на изменение всей жизни. На это может уйти и до года. Но оно того стоит.
…Ближе к полудню в «АнтиСПИД» начинают идти клиенты «Схемы». Один из них, Владимир, подсаживается к столу и лирично начинает:
— Повязали меня на точке… В смысле,— поправляется он,— задержали около палатки с маком (в Воронеже 97% наркопотребителей сидят на отраве, которую готовят из кулинарного мака и растворителя.— А.К.), забрали в отдел. Не первый раз забрали, конечно. Но раньше было по-всякому: или сразу отпускали, или… ну, договаривались. А тут вдруг предложили поговорить с человеком. Приехал парень, Андрей. Рассказал, что есть такой «АнтиСПИД», что есть реабилитация, какая и где. Оставил визитку. Но мне тогда было не надо… А потом наступил край… О суициде уже думал. И позвонил Андрею. Поехал с ним к наркологу, от него — в ребцентр. С тех пор я восемь месяцев выздоравливаю. Хожу в группу «Анонимные наркоманы». Милиция больше не задерживала.
— А до этого как было?
— О, до этого! 14 лет употребления. Три условных срока. На лечение не знал, куда идти, с чего начать. Он смотрит на меня и очень серьезно спрашивает:
— Вы, наверно, «жести» хотите? А нет ее. Не знаю, что такого особого рассказать. Другой клиент «Схемы» — Роман, мужчина суровый, немногословный. На вид лет 40. В пару слов он умудряется впихнуть десяток событий.
— Задержали за хулиганку. Но вообще-то я в очереди у ларька стоял, за маком. В отделении мне сказали: «Сейчас пообщаешься». А какое мне сейчас общение? Меня ломает. Парень приехал, выписал направления. И я пришел в «АнтиСПИД». После этого прошел детокс, пошел на реабилитацию. Не сразу, конечно, в очереди постоять пришлось. И теперь я не употребляю 5 месяцев. Такого со мной никогда не было,— сам себе удивляется Роман.— Я же до этого все время сидел. На свободе по 20–30 дней…
Но, решив проблему с наркотиками, человек оказывается перед другой — а на что жить? Поэтому два года назад в «АнтиСПИДе» стали помогать с восстановлением документов и трудоустройством.
— На работу нас не берут,— кивает суровый Роман.— Основная же масса никогда не работала. Мне вот 40 лет, дураку, трудовой книжки нет, я не знаю, что такое работа. Есть желание. А никуда не устроишься…
«А люди-то скатываются в никуда…»
Дороги в Воронеже — это что-то. Я сначала удивлялась, почему наш водитель петляет как заяц. Обстреливают нас, может, незаметно? А это, оказывается, мы вырезанные квадраты асфальта объезжаем. Вырезали их, а заливать не стали.
А мы с Ольгой Блиновой едем по этим шахматам в уголовный розыск.
— Вот мы говорим: мотивация,— вдруг замечает Ольга Гурьевна.
— Это, конечно, здорово. Только многое зависит не только от людей, но и от того, что мы можем предложить. А предложить мы можем только наркодиспансер. Но две трети имеют тяжелую степень зависимости. Им нужна стационарная помощь. А у нас нет стационара, и на весь город — всего 6 коек под реабилитацию. Есть 2-этажное здание под ребцентр, так его достроить никак не могут. Приходится предлагать пройти реабилитацию в соседней, Липецкой области.
— У вас непривычная для России работа.
— Тяжело быть первопроходцами. Была негативная реакция, и на «Схему» в том числе.
— Да?! А что ваши оппоненты предлагают?
— Да разве у нас предлагают? Закрыть, запретить — что же еще?.. Тем временем доезжаем до уголовного розыска. Здесь нас ждет — ух и должность у человека — замначальника ОРЧ-2 криминальной милиции по линии уголовного розыска ГУВД по Воронежской области майор Николай Архипов. «Ликвидацию» смотрели? Вот — Машков в роли Гоцмана. И даже лучше, потому что настоящий. Таких, как он, сейчас в милиции больше нет: милиционер в четвертом поколении, прадед в охранке еще служил.
— Какая нам от этого выгода? — мне кажется, он устал объяснять очевидные вещи.
— У людей, употребляющих наркотики, быстро начинаются проблемы с милицией. Человеку нужно колоться, нужны деньги. Работы он лишился. За 2007–2009 годы мы задержали и направили в «АнтиСПИД» 797 наркопотребителей. Из них были ранее осуждены за кражу 36%, приобретение и хранение наркотиков — 9,5%, грабеж — 9,1%. Если мы направим к консультанту 500 человек и хотя бы 20 откажутся от употребления, это означает, что они не будут совершать преступления.
— А как часто ваши сотрудники звонят консультанту? Ежедневно?
— По нескольку раз на дню! Схема взаимовыгодная. Нам — профилактика рецидивной преступности. Ольга Гурьевна получает возможность провести профилактику ВИЧ и туберкулеза. А наркопотребителям — помощь. Общество от них отвернулось, их все футболят. Ведь когда ты хочешь вернуться в нормальное общество, это трудно сделать в таком состоянии. А люди же скатываются в никуда…
СПРАВКА «МК» В Англии тестированию подвергаются все задержанные за хищение, причем только на наркотики класса А: крэк, кокаин, героин. Если результат теста положительный, то человек будет беседовать с консультантом. За отказ — 30 суток ареста или штраф. Но на приговор это не повлияет: это просто характеристика личности. Консультант ведет задержанного до вынесения приговора, почему английскую «Схему» взяли за образец для России.
«Даже врачи ничего про реабилитацию не говорят»
— В Англии посчитали, что дешевле содержать одного консультанта, чем штат полицейских,— говорит Константин Малышев, директор пермской общественной организации «Антинаркотические программы».
— Уникальность «Схемы» состоит в том, что это тот третий, кто соединяет тех, кто лечит, и тех, кто сажает…
Сегодня «Схема» уже действует в Воронеже, Иркутске, Челябинске, Братске, Казани, Ангарске, Подольске и Перми. Пермской «Схеме» всего полгода. Проблемы в этом городе такие же, как и по всей стране. Во-первых, закрытая наркосцена. Еще года три назад аптекари нажимали тревожную кнопку, если кто-то покупал шприцы, и тут же дежурил милиционер. В результате доступа к наркопотребителям сегодня нет почти ни у кого. Во-вторых, вариантов реабилитации — тоже не пруды.
— Выбора не так много,— говорит Константин Павлович.
— Христианских центров… сейчас посчитаю… 7 штук одной церкви и 5 — другой. Не считая непонятных. Православных нет. А от государства — три палаты по 4 койки в амбулаторном отделении наркодиспансера. Есть еще частный ребцентр — 15 тысяч в месяц. Но если у человека нет денег, а христианские центры не помогают, нам предложить больше нечего…
В комнатке Дома творчества с колоннами и видом на Каму — это офис «Антинаркотических программ» — Константин Малышев показывает мне базу данных клиентов «Схемы». Сверху вниз мелькает: гепатит С — гепатит С-ВИЧ-ВИЧ-туберкулез-туберкулез- ВИЧВИЧгепСтубтубтуб…
— Наркопотребителей у нас обычно задерживают с небольшими кражами,— рассказывает консультант Антон Щепин.
— Они специально так рассчитывают сумму, чтобы не попасть под уголовную статью, а потом сдают краденое в палатки. Вот один из наших клиентов — Андрей. Украл банку шпрот. До этого он уже был дважды судим за кражи. Мы поговорили с Андреем, и оказалось, что он давно устал так жить. Но парадокс в том, что они ходят толпами, тысячами, но что делать — не знают. Спроси в лоб: «Что думаешь делать?» Он не знает ни о чем. Даже врачи с ними про реабилитацию не говорят.
Мы с этим Андреем тогда обсудили все возможности, все ребцентры. Внешне он проникся. Лег в больницу. Это был понедельник. Во вторник он из больницы ушел, и тут же нам позвонили из отделения. Снова кража. Приехали. Андрей сказал: «Значит, пора». Отправили его в частный «12-шаговый» ребцентр.
— Люди знают только одно,— продолжает Антон.— Если они лягут в наркологическую больницу, им дадут таблетку, и потом они все равно вернутся к наркотикам. Койка в больнице-таблетка- срыв-наркотик-койка-таблетка — так и идет. А мы разрываем этот порочный круг. Даже если человек сорвется, он уже будет знать, как поступить, если решит жить без наркотиков…
Особо доброе отношение к «Схеме» в Перми у милиции.
— Мы давно поняли, что у нас осталось мало рычагов для профилактики,— говорит замначальника ГУВД по Пермскому краю, начальник милиции общественной безопасности генерал-майор милиции Михаил Давыдов.
— И для нас эта работа — реальная профилактика. Потребители наркотиков — это люди, которые дошли до крайности. Они идут на правонарушение из-за болезни. И «Схема» — это штучная, индивидуальная работа. В Англии она действует на уровне государства. У нас, в России,— пока только инициатива, которая финансируется УНП ООН. Но мы хотим заинтересовать органы местной власти, и думаю, что край возьмет «Схему» на бюджетное финансирование…
В отличие от Воронежа, где консультант в любое время мчится к задержанному сам, здесь под «Схему» в двух отделениях выделено по комнате с чайником.
— Количество наркоманов только растет, и мы двумя руками за «Схему»,— говорит милицейский психолог ОМ № 1 Татьяна Быкова.
— Хотя бы потому, что толерантности к наркоманам в обществе нет, среди сотрудников милиции в том числе. И то, что у нас в отделении есть такая комната для консультанта, способствует улучшению отношения к наркозависимым среди сотрудников…
— Многих мы задерживаем не по одному разу, половину уже узнаем,— говорит Денис Михайлов, старший инспектор группы анализа, планирования и учета в ОМ № 2.
— И это, скажем так, знакомство помогает убедить их на встречу с консультантом. Они ж не верят никому. Иногда с человеком надо полчаса поработать, чтобы он согласился поговорить…
В ОМ № 2 задержанных к моему приходу было трое. Встретиться с консультантом согласился только один. Парень стоял, полуотвернувшись, и весь вид его выражал крайнюю усталость.
— Употребляю? С 1999 года… Работаю? Да, отделочником. Лечился? Нет. И из друзей никто. Ребцентры? Ни одного не знаю. Ложился в больницу, но смысл? Это опять срыв. Когда понял, что наркотики — это проблема? — тут он невесело улыбнулся.
— Когда сел второй раз… Кто-то пошел звонить консультанту. А парня пока вывели в коридор, и я увидела — он так привычно потянул за ручку дверь камеры. Как домой пошел…
Михаил Голиченко, ведущий специалист по правовым вопросам представительства УНП ООН в РФ:
— В «Схеме» людей мотивируют обращаться в любые службы, которые предоставляют помощь. Если консультант убедил человека обратиться к инфекционисту и человек сдал тест на ВИЧ — это успех. Если убедил менять шприцы — тоже успех. Для человека это, может быть, серьезный психологический шаг. Первый шаг к здоровью. А завтра ему дали информацию, где можно пройти детоксикацию и получить направление на реабилитацию. Маленькие, но шаги к здоровью. Человека пытаются удержать, и он посещает врачей, контролирует свои заболевания и — не встречается с правоохранительными органами.
— Будет ли у нас «Схема» действовать по всей стране?
— В Англии для этого есть закон, но у нас достаточно и рекомендаций МВД. И сейчас мы при поддержке ОРБ № 14 департамента уголовного розыска МВД РФ работаем над информационной поддержкой для возможного распространения «Схем» в других регионах. Надеемся в июле подготовить и направить соответствующий документ. В то же время УНП ООН не может финансировать «Схемы» бесконечно. Необходимо предусмотреть возможность финансирования подобной работы в региональных бюджетах, скажем, в рамках расходов на профилактику наркомании и преступности. Ведь «Схема» хорошо себя зарекомендовала, получила хорошие отзывы от правоохранительных органов, медицинских и социальных работников, представителей уязвимых групп. «Схема» экономически выгодна, так как позволяет при минимальных вложениях получить хорошую отдачу в виде экономии от сокращения преступности, случаев ВИЧ, гепатита. Необходимо переводить «Схему» на государственные рельсы.
«МК» № 394 от 07.07.2010
Этот текст появился благодаря моему приятелю С. Он позвонил мне и сказал, что собирается обратиться на телевидение, чтобы хоть кто-нибудь обратил внимание на «аптечные наркотики» и коаксил в частности. И это при том, что сам С.— наркозависимый. …Проблема еще только начиналась. Внимание тогда обратили, но до сих пор так ничего и не изменилось — «аптека», как и прежде, в полной доступности, врачи и наркоборцы кивают друг на друга: «Авы что? — А вы? Это ваша работа», а люди калечатся и умирают.
СМЕРТЬ ПО РЕЦЕПТУ
Наркоманы просят ФСКН защитить их от наркотика-убийцы
За последние годы в Москве полностью сменился рынок наркотиков. «Пришло время синтетики!» — говорят наркоманы. Раньше все было понятно: героин, конопля, «клубные» таблетки-стимуляторы. Сегодня основные наркотики — так называемые «аптечные»: запрещенные к свободной продаже лекарства, которые огромным потоком реализуются через недобросовестных аптекарей. Основной и самый страшный из них — это антидепрессант коаксил. Не очень дорогой, доступный и убийственно опасный при внутривенном введении. Первый герой моего материала об «аптечных наркотиках» не дожил до нашего знакомства два дня: умер от заражения крови. Звали его Сашко.
— Он первый раз «поставился» коаксилом весной. Нога стала опухать…
— Мой приятель Сергей, который должен был нас познакомить, сам не ожидал, что все так кончится.— А он говорит: «Ну и ладно» — и дальше «ставился». Осенью нога стала мерзнуть и еще сильнее опухла. К этому времени она уже была черной. Прикинь, как коаксил мозги отключает: нога чернеет, а чувак забивает. Началась гангрена. Ногу отрезали. Но вот звоню вчера матери, а она говорит: похоронили Сашка…
Дальше пошло еще хуже. Тот же Сергей рассказал мне о 20-летней коаксильщице Светлане. К ней я тоже не успела. — У нее уже не было одной ноги выше колена,— разводил руками Серега.— Так она «поставилась» в пах. И попала в артерию. Артерию перекрутило — ее на вторую ампутацию отвезли. Сейчас в больнице. Нет больше ног у девки…
20 лет, 24, 17… Так рано. Так нелепо. Так безвозвратно… Думаете, их двое? Последние три года такие чудовищные трагедии происходят в Москве сотнями. Коаксиловое помешательство — одна из самых темных и грязных тайн столицы.
Встреча первая. Хирург
Впервые о коаксильщиках я узнала от людей, которые лежали в инфекционной больнице на Соколиной Горе. Они рассказывали о настоящей эпидемии среди молодых москвичей, которые растворяют в воде растертые таблетки коаксила и вводят его в вену. Мелкие крошки забивают кровеносные сосуды, и в результате все заканчивается гангреной. Разговор шел о десятках ребят и девушек без рук или ног, закрытых на ключ на одном из этажей 2-й «инфекционки». Но потом я навела справки у своего друга, который работает хирургом в 15-й больнице. Она считается профильной по заболеваниям вен.
Так вот, Иван сказал, что коаксильщики к ним поступают со всей Москвы по 2–3 человека за дежурство (!) уже в течение лет трех! И столько же лет хирурги еженедельно ампутируют руки и ноги у молодежи 17–25 лет. «Их уже не жалко,— говорит Иван.— Жалко матерей, которые воют: «Спасите ноги моему ребенку!!!»
— Врачи на «скорой» давно в курсе,— говорит он.
— Сразу к нам везут. С каждым днем таких пациентов становится все больше. У нас в отделениях теперь всегда человек пять лежит.
— Почему наступает гангрена? Что происходит?
— Если посмотреть, как наркоманы готовят эту смесь, то сразу все становится ясно. Они толкут таблетки и растворяют их в воде, зачастую из-под крана. Получается дисперсная смесь, частицы которой неизбежно вызывают повреждение стенки сосуда и влекут за со- бой образование тромба. Тромб начинает стремительно расти. На нем прекрасно себя чувствуют различные микроорганизмы, и в дальнейшем это провоцирует развитие гнойных осложнений. А если наркоман случайно вводит коаксил в артерию, то тромбируются не только крупный сосуд, но и самые мелкие сосудики — артериолы. В таких случаях очень быстро наступает гангрена.
Как правило, осложнения возникают в первое полугодие употребления, иногда еще раньше. Частенько «неофиты от коаксила» попадаются на первой же инъекции. Самые опасливые и аккуратные выдерживают год максимум.
— В каком состоянии привозят людей?
— Если речь идет о вене, то через несколько часов появляются отек и распирающие боли, рука или нога синеет. Но очень многие затягивают процесс и приезжают в больницу только спустя несколько дней. Если же человек попал иглой в артерию, то практически на инъекции начинаются дикие боли, конечность моментально темнеет, холодеет, покрывается пятнами.
— Осложнения будут неизбежно?
— Неизбежно. И практически всегда дело заканчивается ампутацией конечности.
— Вот поступил к вам такой пациент. Что дальше?
— Дальше пытаются лечить: делают УЗИ сосудов, назначают антикоагулянтную, противовоспалительную, поддерживающую терапию. В случае артериального тромбоза ждут, на каком уровне обозначится гангрена, чтобы не дать ей распространиться выше и выяснить, на каком уровне будет предстоять ампутация… Ампутации идут достаточно часто. Я не могу привести цифры, потому что примерная статистика вырисовывается только сейчас. И надо отметить, что наркоманы одной инъекцией в больную ногу или руку не ограничиваются. Это уже просто правило: как только их отпускают, они продолжают дальше колоться. Но вторую руку или ногу они жалеют и продолжают колоться в больную. Пролеченную. А все это приводит к продолжению процесса и той же гангрене.
— В каком состоянии лежат люди?
— Все зависит от того, каков срок употребления, какие хронические заболевания успел заработать пациент, какие у него уже развились осложнения. Если это первая-третья инъекция, еще нет вирусных гепатитов, ВИЧа и не пострадало артериальное русло, то все может обойтись локальными проблемами. И если такого человека пролечить, и он в дальнейшем не будет употреблять коаксил, то есть шансы отделаться малой кровью. Но никто не прекращает. А вот наркоманы со стажем… По сути это все тяжелые септические больные с сопутствующим букетом инфекционных заболеваний. У этих больных развиваются тяжелейшие осложнения. Прогноз у них крайне плохой. Многие залеживаются по нескольку месяцев, их многократно оперируют, вскрывают гнойники, убирают нежизнеспособные ткани. Как правило, это реанимационные больные, нуждающиеся в искусственной вентиляции и прочей поддержке. Часть спасти невозможно при всех наших усилиях. Причины смерти: тромбоэмболия, когда отрывается тромб и закупоривает легочную артерию; заражение крови — сепсис; полиорганная недостаточность — отказ всех органов…
— А что за люди ваши пациенты?
— Если еще лет 10 назад это чаще всего бывали совершенно асоциальные люди, опустившиеся, употребляющие «грязные» наркотики, то сейчас наш контингент сильно изменился, помолодел. Как правило, это подростки и молодежь от 16 до 27 лет. Это могут быть школьники, студенты престижных вузов, менеджеры различных организаций, да кто угодно. При этом далеко не всегда люди из неблагополучных семей. Чаще даже наоборот. И уже есть неприятная тенденция. Стремясь скрыть, что они начали употреблять наркотики, подростки начинают колоть сразу в пах — и очень быстро получают весьма серьезные осложнения. У них часто развиваются тромбоэмболия легочных артерий и бактериальный эндокардит, который требует протезирования клапанов сердца.
Есть и старые наркоманы, ранее употреблявшие героин. Это отдельный контингент, самый тяжелый и самый неблагодарный. Такие больные нуждаются в длительном и очень серьезном лечении от наркомании, на которое они сами не согласны. В стационаре у них часто начинается ломка, и они просто убегают. А через некоторое время возвращаются в еще более тяжелом состоянии.
— Самый чудовищный случай помните?
— Молодая женщина. Ампутация обеих нижних конечностей. У нее есть ребенок. Но она хоть осталась жива. А сколько их гибнет…
— Вам жалко ваших пациентов?
— Жалости мало. Бывает жалко ребят, которые действительно начали по глупости и на первой же инъекции потеряли руку или ногу. Я допускаю, что они могли не знать о том, чем грозит этот препарат. А если ты видишь, что наркоман не первый день колется… Вот они- то все знают об осложнениях. Поэтому они жалости уже не вызывают — только раздражение. Глухую досаду и раздражение…
Встреча вторая. Аптекарь
Еще года четыре назад Восточный округ и Бутово считались «винтовыми» зонами. Север Москвы, Кузьминки, Люблино — героиновыми. Ближе к центру и на западе начинались амфетаминовые места. «Аптека» тоже существовала, но к ней обращались совсем уж «на безрыбье».
Сейчас, вы не поверите, героина в Москве нет! Но хорошего в этом мало, потому что победа над веществом не стала победой над наркоманией. Спрос остался. И вытесненный героин сегодня почти полностью заменен «аптекой» — прежде всего это рецептурные препараты: коаксил, золдиар, стадол. Молодежь не стала меньше колоться. Она просто сориентировалась и нашла обходные пути в виде лекарств. Но этот путь страшен и по своим последствиям, и потому, что человек не бросает основной наркотик.
— Сегодня, если человек не может купить героин, он просто идет в аптеку,— говорит мне сотрудник кабинета по профилактике ВИЧ/СПИДа «Ясень» Алексей Петров.
— То есть героиновые потребители стали коаксильщиками. Вот и все, что изменилось. Но появится героин — будут колоть его…
Как выяснилось, в Москве есть немало аптек, которые не прочь заработать на продаже наркотиков. Судите сами: только тысяча человек за месяц купят этого препарата на 13,5 миллиона рублей! А в Москве, только по официальным данным, 30 тысяч наркоманов.
— Лично я знаю шесть аптек, в которых можно купить любой препарат,— говорит коаксильщица Ольга.
— Но, насколько я понимаю, они есть в каждом районе. И, как правило, ночные. Одно время аптекарши так и держали под прилавком коаксил, шприцы и спирт. Найти такую аптеку наблюдательному человеку сложности не составит. Как я, например, нашла аптеку на «Южной». Иду к метро. Смотрю — лежит пачка от золдиара. Пачка от коаксила. Вот по ним я и дошла до аптеки…
— Такого нет больше ни в одном городе. Я знаю людей, которые приезжают в Москву и остаются тут жить, потому что у нас в аптеке можно купить все что угодно,— говорит Леша Петров.
— Такой наркоманский рай. Мекка! Понятно, что ты, Настя, не купишь. И не во всякой аптеке продадут. Но вот пойдем, посмотрим…
…Ясенево. Маленькая аптека. Леша успел только закурить — и тут же кивнул на вход:
— За коаксилом. Сто процентов. В аптеку заходили два парня в джинсах и олимпийках.
— Хочешь зайдем, посмотришь? Мы вошли, и разыгралась старинная народная игра: «Журналист на контрольной закупке чего-нибудь». С заинтересованным видом я пристроилась за парнями. Леша подал реплику:
— Че покупать будешь?
— Щетку ребенку надо… Парень в олимпийке протянул в окошко тысячную купюру. И дальше произошло странное. Покупка заняла секунду. Аптекарша даже не повернулась к стойке или полкам, чтобы достать препарат. У меня было ощущение, что она его заранее в руке держала. Одной рукой деньги приняла, другой — лекарство вручила. И парень выскочил из аптеки.
— Что это было? — удивилась я.
— Он сказал «новопассит»?
— Глухая?.. «Два коаксила». По 500 рублей. Он у нее под прилавком лежит.
…Метро «Семеновская». Еще одна маленькая аптека. Сюда я пришла со старинным приятелем Андреем. Красавчик! 15 лет употребления героина, сейчас — на коаксиле. Поэтому в своем черном прикиде Андрюша выглядит так, что я бы ему даже детскую присыпку не продала. Но аптекарша, стараясь не встречаться с нами глазами, взяла купюру в 500 рублей, и взамен мы получили пласт коаксила и три шприца. Без рецепта. Что интересно, по словам Андрея, аптекари никогда не дают инструкцию к этому лекарству и коробочку…
Встреча третья. Коаксильщики
На кухне — когда-то хорошей, а теперь напрочь убитой и пропахшей туалетом сталинской «трешки» — трое: я, Андрей и его девушка Оля.
Андрей положил на стол наши преступные покупки, сходил за ваткой и клочком туалетной бумаги для фильтров. Оля села к окну и достала косметичку. Озабоченно гремя у раковины, Андрей меня поучал:
— Главное, чтобы посуда была чистая. Не дай бог, жир какой попадет. Ужас! А туалетную бумагу лучше брать самую простую. А если импортную, то раствор получится розовым или фиолетовым… Потом Андрей высыпал таблетки в чашку и начал промывать их под краном, сливая в раковину белесый раствор. Затем он промокнул их — кроме шуток! — распоротыми коричневыми трусами, которые для этой цели лежали на углу стола. Трусы были все в белых следах. Потом таблетки были цинично растерты ложкой в чашке
— сами понимаете, какие там остались крошки и куски. Дальнейший процесс описывать не буду, но то, что получилось на выходе, мне категорически не понравилось. Мутно-белый раствор, который даже после долгого фильтрования так и не стал прозрачным.
— А эти дураки — что…— Андрей орлом вглядывался в раствор,— профильтровали через сигаретный фильтр — и рады…
Бедный Андрюша. И я протянула ему распечатку разговора с хирургом. Хоть какой-то от меня толк в данной ситуации… Оля тем временем сидела с пудреницей и наводила красоту — собиралась на работу. Она на коаксиле полгода. Пока, как считает, без последствий. Только видеть хуже стала. Но ее рука с зеркальцем была у меня перед глазами. Интересно, она замечает, какая у нее отекшая кисть?..
— Все просто,— говорит она, мерно водя кисточкой.
— Коаксил стоит 450–500 рублей. Героин — полторы тыщи, но это чек, а не грамм. И это лотерея: ты не знаешь, что ты купишь и купишь ли вообще. Сложно с героином…
— Так это же о тебе ФСКН заботится.
— Обо мне?! — она возмущенно поворачивает от зеркальца лицо.
— Они с героином борются, а то, что мне коаксил подсовывают,— это они обо мне так заботятся?! Было время, когда у Андрея доза доходила до 12 пачек в день. Он зарабатывал от тысячи до пяти в день — и все относил в аптеку. С января по июнь он туда отнес почти полмиллиона рублей! Сейчас достаточно у аптеки постоять 3–4 минуты: из 10 человек входящих 6 будут покупать коаксил.
— И много народу на нем «сидит»?
— Много, при том что все знают, что руки-ноги могут отрезать. Коаксил же не делали для того, чтобы его кололи. А его колют иногда в подъезде или кустах…
— Вот в районе метро «Южная» есть аптека,— добавляет Андрей.
— Можно зайти в любой открытый подъезд в районе метров 800, и на всех темных лестницах, которые идут в стороне от квартир, везде характерная картина. Когда моешь таблетки в воде, потом воду выплескиваешь. И вот везде на лестницах — эти пятна от воды. Люди делают раствор в подъездах, в грязи, в холодной воде. Три дня ты так будешь делать. Четыре. Хорошо — месяц. Но это же не растворяется. Это оседает в почках. Потом вены забьются — руку отрезали до локтя. Потом — выше и выше. Вот и инвалид, которого государство будет кормить. Но с некоторыми людьми разговаривать бесполезно. Стоишь в аптеке в очереди, начинаешь разговор, они рукой машут: «Та-а-а!..» Вот таким как раз и отрезают. Я хожу по району. Вижу людей без рук. И они вот с такими культями свежими идут в аптеку и все равно покупают. С коаксила же привыкание адское…
— То есть вы оба за то, чтобы торговлю коаксилом запретили?
— Только спасибо скажем! — ответили они одновременно.
— Не будет соблазна. Нам его навязывают! Это же простота и доступность нереальная! Вымутить полторы тысячи или пятьсот рублей — это большая разница.
— Или вот на «Электрозаводской» появилась «дырка» с героином,— добавляет Оля.
— Так я три остановки еду на троллейбусе до аптеки и без проблем покупаю коаксила за те же деньги в три раза больше. А я завязать хочу. Покреститься…
— Прямо пчелы против меда…
— Я жить хочу. Мне руки мои, ноги нужны. А это идет убийство!
Встреча четвертая. Заключительная
Наверное, не было еще препарата с такими разрушительными последствиями, как коаксил. За его запрет выступают и врачи, и сами наркоманы. Но они забывают о том, что препарат и так не в свободной продаже.
— Конечно, ужесточить контроль за ним надо,— говорит Алексей Петров.
— Но сама по себе запретительная политика не очень эффективна, поскольку спрос все равно есть. Надо не с веществами бороться, а поддерживать человека, который отказался от употребления.
— Но колоть такую дрянь, зная, чем все кончится…
— Это вопрос денег. Были бы деньги, он бы другой наркотик искал. Потому что если человек не чувствует самодостаточности, удовлетворения жизнью, то любой наркотик — легкий способ почувствовать себя незакомплексованным, общительным, спокойным. Знаешь, какая у подростка сейчас самая большая проблема? У него нет чувсва, что он нужен своей семье. Что он все время слышит дома? «Тебе нужно учиться. Тебе нужен документ об образовании. Тебе необходимо, ты должен! А мы пойдем на работу, потому что нам надо тебя обеспечить. И мне не нравится, как ты одеваешься! А надо — как я сказала!» Ему в такой обстановке сложно спросить о том, что его по-настоящему тревожит. А на улице — все просто. Родители разучились разговаривать с детьми. У нас самый близкий человек — телевизор. Самый близкий друг — Интернет. Самый важный друг — блог. Поэтому наркотики — простой способ уйти от боли душевной.
— Да никто не поверит, что у «уторчанного» человека — какая-то боль. Да еще и душевная.
— Поверь, они живут в таком дерьме! Не дай Бог…
«МК» № 263 от 25.11.2008
Главный нарколог России: «У нас до сих пор нет закона о лечебно-реабилитационной помощи наркоманам»
Директор Московского НПЦ наркологии Евгений Брюн вступил в должность главного нарколога Минздравсоцразвития России чуть больше полугода назад. Но, честно говоря, поздравить его не с чем. В наследство от предшественников он получил пепел и руины. Последние двадцать лет наркология пребывает в состоянии комы. Чего ни возьми — ничего нет: законов, профилактики, государственных реабилитационных центров, специалистов. Есть только страдающие люди, оставленные один на один со своей болезнью.
Но, похоже, скоро эта отрасль здравоохранения может начать выздоравливать: Евгений Алексеевич — человек энергичный и намерен многое поменять. И сегодня главный нарколог страны отвечает «МК» на самые острые и наболевшие вопросы, накопившиеся за много лет.
— А у нас все вопросы — острые и неприятные,— заметил Евгений Алексеевич.— Потому что отрасль наша такая. И пациентов наших боятся и не любят. Среднестатистический обыватель — даже в белом халате или в мундире, облечен он властью или нет — сидит у себя на кухне, и ему важно одно: «Я наркоманов и алкоголиков не люблю, изолируйте их от меня. Потому что они безнравственные, нарушают закон и портят нам эстетику». Большинство хотят голову спрятать в песок, чтобы ничего не замечать, и в то же время переложить эту заботу на кого угодно. И, как правило, заканчивается все тем, что во всем виноваты наркологи, которые плохо лечат.
«В России есть территории, где наркологии вообще нет»
— Вы стали главным наркологом России совсем недавно. Как вы оцениваете хозяйство, которое вам досталось?
— Хозяйство тяжелое. Долгие годы никто им не занимался. Наркология разрушалась. Есть территории, где ее вообще нет. В большинстве населенных пунктов с численностью населения до 50 тысяч нет наркологов. Или вот Хабаровский край: полтора миллиона населения. Самостоятельной наркологической службы нет. Она включена в психиатрию, а это не совсем правильно. Это разные отрасли здравоохранения с разными подходами. Но, собственно, из-за чего Минздрав призвал меня на эту должность: дело не во мне, а в том, что московская наркология — на особом месте. Департамент здравоохранения города Москвы очень внимательно относится к этой проблеме и все время развивает наркологическую помощь. Я в департаменте работаю 12 лет, и за это время произошел качественный скачок в осмыслении этой проблемы. Поэтому наша московская модель сегодня взята Минздравом за основу для распространения по всей России.
— Что за модель?
— Очень простая. Так исторически сложилось, что советско-российская наркология занималась в основном медико-биологическими программами. А на Западе — в основном социальной реабилитацией. И тот и другой подходы по отдельности малоэффективны. И мы предположили, что эффективной может считаться только вся технологическая цепочка.
— А именно: «детокс — реабилитационный центр — группы самопомощи» и так далее?
— Да, такая вот простая мысль. Невозможно заниматься реабилитацией, не решив каких-то медико-биологических проблем. И наоборот. Поэтому мы все объединили в одну технологическую цепочку. И в ней сегодня восемь этапов: первичная профилактика, вторичная, мотивировка больного на лечение, детоксикация, лечение синдрома патологического влечения, психотерапия, реабилитация и взаимодействие с семьей.
— И как конкретно выглядит «московская модель»?
— Ее мы используем в клинике НПЦ наркологии. Нам удается замотивировать на дальнейшую реабилитацию 15% ребят, которые входят в эти ворота. И после детоксикации они заканчивают реабилитационную программу, потом два раза в неделю приходят на послелечебную программу, затем встраиваются в лечебную субкультуру «Анонимных наркоманов» и там продолжают выздоравливать. Клиника работает по этой модели 5 лет, и когда мы собирали на очередной юбилей ребят в ремиссии 3–5 лет, они у нас в зал не поместились! Построение этой системы заняло у нас какое-то время: от 5 до 10лет. Но она существует, она реальна. Ее можно увидеть, потрогать и вместе с нами порадоваться.
— А почему у нас в стране про ребцентры столько говорят, но ничего не делают?
— На самом деле приказ Минздрава о реабилитационных центрах существует уже очень давно! Но это стоит денег. Хороший реабилитационный центр — это дорого. А наркология сидит на плечах бюджета субъекта Федерации, и не каждый может себе это позволить.
Минздрав просили не беспокоиться
— Почему в России при всех разговорах о гибели генофонда и афганской угрозе до сих пор нет нормальной Федеральной целевой программы, которая бы решила все эти вопросы — финансирования ребцентров в частности? (На этих словах Евгений Алексеевич усмехается со странной интонацией.— Авт.)
— Уже почти есть. Государственная антинаркотическая комиссия разработала проект программы «Комплексные меры противодействия злоупотреблению наркотиками и их незаконному обороту на 2011–2015 годы». Сейчас он рассматривается в Думе и Минэкономики. Минздрав там упоминается… один или два раза. А все контролирующие и координирующие функции отданы ФСКН. Она заказчик и распорядитель. В результате реализации этой программы предполагается к 2016 году «снизить уровень заболеваемости наркоманией на 10%» и «сократить на 10% число несовершеннолетних, состоящих на учете в связи с употреблением наркотиков».
При этом в программе отсутствует раздел по лечению и реабилитации. Она не предполагает создания ни одного реабилитационного центра! Там нет раздела по подготовке кадров для проведения профилактики, особенно в образовательных учреждениях. В системе ИТУ ФСИН сегодня находится более 60 тысяч осужденных, имеющих диагноз наркомания, но в программе не предусмотрена система их реабилитации после освобождения. В этой программе — продуманная правоохранительная часть, но вопросы профилактики, лечения, реабилитации практически не освещены. Отсутствует и важнейший аспект — создание законодательной базы профилактики и лечения наркомании.
Впрочем, эти изъяны компенсируются в тексте Антинаркотической стратегии, подписанной недавно президентом.
— Вы, как главный нарколог, страны уже озвучили много хороших предложений. Хоть одно в эту программу вошло?
— Нет, ни одного. А предложения у нас действительно есть. Например, совершенно необходимо, чтобы в ближайшее время в каждом из восьми федеральных округов открылось хотя бы по одному реабилитационному центру. Доступному, качественному, бесплатному.
— Прекрасное предложение. Только куда вы его теперь внесете, если ФЦП уже написана, а Минздрав, оказывается, не имеет больше к борьбе с наркоманией никакого отношения?
— Есть два варианта. Сделать подпрограмму от Минздрава, которая бы касалась профилактики, лечения, реабилитации и в целом социального блока. Или мы сейчас утверждаем московскую городскую целевую программу — и если она будет хорошо принята, то возьмем ее за основу программы федеральной. Но это мои фантазии. Как оно на самом деле будет, я не знаю.
Закон Гибсона
— У нас до сих пор нет законов. Давайте начнем с этого. Нет закона о профилактике. Нет закона о лечебно-реабилитационной помощи.
— А законопроекты хоть были?
— Никогда! Никто и не берется их писать.
— То есть на самом деле мы…
— Голые и беззащитные! Есть две позиции, которые нас серьезно ограничивают. Это отсутствие законов и отсутствие трибуны. Департамент здравоохранения Москвы и Андрей Петрович лично (Сельцовский, руководитель департамента.— Авт.) лет 12 пытается организовать рубрику на телевидении, чтобы учить население методам профилактики, объяснять, что такое лечение, реабилитация, какая должна быть вокруг ребенка информационная среда, каким должны быть детский сад и школа. Ни один канал не соглашается! Вот пиво и энергетические напитки рекламировать в 10 часов вечера, когда все дети, особенно подростки, спят — в 10 часов вечера, да?.. Это пожалуйста. А вот чтобы рассказывать об этом с другой точки зрения — это нет. Есть же миллион вопросов, которые касаются напрямую или косвенно профилактики зависимого поведения. Нет, на телевидении нам говорят «нет»… А без законов мы не можем работать с коллективами. Нам могут спокойно сказать: спасибо, нам не нужно. МГУ говорит: «Вы нам не нужны». Или Университет дружбы народов: «У нас нет наркомании». МГИМО — то же самое. И масса других институтов…
А первым вузом, который пошел с нами на контакт, был Бауманский. И там оказалось меньше наркопотребителей, чем в других вузах. Так что: законы, трибуна, а с остальным мы знаем, что делать.
— Кстати, а каково ваше отношение к массовому тестированию в школе?
— Считается, что тестирование 25–30% членов коллектива достаточно. В школах тотальное тестирование не нужно. Мы в школах сначала анкетируем детей. Таким образом можно сформировать группу риска и уже прицельно с ней работать, методики у нас есть. Но тут самое поразительное — мы наталкиваемся на противодействие родителей! И их можно понять. Они боятся огласки.
— А может, они боятся, что им придется что-то делать? Учиться общаться с ребенком по-другому, обсуждать с психологом неприятные вопросы воспитания…
— Это тоже. И чтобы преодолеть этот страх, надо родителей учить. Но мы приходим на родительское собрание, выступаем, рассказываем о группах риска, они говорят: «Это ложь! Нам это не нужно, мы теряем с вами время!» И чтобы преодолеть это, нам опять же нужна трибуна, чтобы заниматься неким дистанционным обучением.
Вот еще проблема, связанная с отсутствием закона. Каждый год в Москве выявляется около 2,5 тысячи водителей, находившихся в наркотическом опьянении, и более 20 тысяч — в алкогольном. Они лишаются за это прав и — исчезают в никуда. Они покупают новые права, даже меняют фамилию специально и выплывают из этой ситуации. А на Западе поставлено так: попался на алкоголе или наркотиках, получаешь определение суда — и ты в течение месяца — трех находишься под наблюдением нарколога, слушаешь лекции. Вот, Мел Гибсон: как что-нибудь скажет неполиткорректное в пьяном виде — тут же месяц слушает лекции. На какое-то время его хватает. Снова ляпнет в пьяном виде — опять слушает. Там выстроена система: если ты попался с наркотиками, алкоголем и нарушил закон — независимо от социального статуса ты обязательно не только получишь штраф или наказание, но и попадаешь в поле зрения нарколога. У нас этой системы нет.
— А какой должен быть закон?
— Очень простой. Прямого действия. Если ты попался в алкогольном или наркотическом опьянении, ты должен обязательно пройти или профилактический, или лечебно-реабилитационный курс.
— Да. Но только в России им пока нечего будет предложить, кроме групп анонимных наркоманов и алкоголиков.
— А мы плотно сотрудничаем и с «АН», и с «АА». У «Анонимных наркоманов», кстати, в этом году юбилей — 20 лет в России,— и я их с удовольствием через газету поздравляю! Потому что это очень важное направление — и ребята там мировые. Они регулярно приходят к нам в клинику, и Департамент здравоохранения написал специальное инструктивное письмо, чтобы энзэевцам обеспечивали поддержку в других больницах.
СПРАВКА «МК» В настоящее время разработанных и апробированных отечественных программ реабилитации наркологических больных не существует. Но Минздравом и России, и еще Советского Союза были рекомендованы к внедрению программы «12 шагов», а также программы групп самопомощи: «АА», «АН», «Ал-Анон», «Нар-Анон» и прочих, обеспечивающих мобилизацию внутренних ресурсов личности. Деятельность таких групп получила благословение Патриарха Московского и всея Руси Алексия II.
Нет денег — нет лечения
— Давайте поговорим о самом неприятном — о деньгах, жизни и смерти. Вот случай в Екатеринбурге, март этого года.
ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ. Ольга, 1984 г.р. По приговору суда должна пройти лечение от наркозависимости. Ольга пришла в городской наркологический диспансер, где ей сказали, что она должна заплатить 7 тысяч рублей за лекарства и катетеры. При этом врач сказала ей, что «бесплатной наркологической помощи у нас нет». Койко-место есть, а лекарства — сами…
Но Ольга — мать-одиночка, денег у нее нет. Нет денег — нет лечения.
— Этических проблем в наркологии действительно очень много… — Вот еще ситуация. Опять же Екатеринбург.
ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ. Андрей Д., 1977 г.р., был выписан 3 (!!!) раза за нарушение режима — употребление наркотиков — из противотуберкулезного стационара. В итоге умер от туберкулеза. Людей, больных одновременно наркозависимостью и туберкулезом, очень много. Но в ребцентры их не берут: сначала надо вылечить туберкулез. А туберкулезные больницы заявляют: «Вылечи сначала свою наркоманию» — и выставляют людей за «нарушение больничного распорядка». Замкнутый круг. И похожих взглядов придерживаются хирурги, терапевты, врачи «скорой» по всей стране. Есть много примеров, как людей выписывали из больницы в тяжелом состоянии, если они в ломке уходили из палаты. Нельзя ли сделать ставку нарколога во всех больницах или ввести там заместительную терапию, чтобы человек продолжал лечение? Ведь наркозависимость предполагает нарушение режима: что ж тут поделаешь?
— Да, и мы давно это поняли. По крайней мере у нас в наркологии. Действительно, есть такое — наркозависимый человек нарушает какие-то правила внутри стационара, и его выгоняют за нарушение режима. А я врачам объясняю, что нарушение режима для таких больных — это клиническое проявление их основного заболевания! А за болезнь выписывать нельзя!
Я вообще считаю, что нарушение больным правил поведения в клинике — это чаще всего ошибка врача, психолога или кого-то из персонала. Врач или психолог неправильно оценил состояние больного или кто-то из персонала спровоцировал конфликт, а наши больные — особенно в момент обострения патологического влечения — склонны к психопатическим взрывам, их состояние может меняться по многу раз на дню, и все это нужно учитывать в работе с ними. И это мое глубокое убеждение. Я учился у больных. Кроме того, в наркологии сегодня существует определенный арсенал средств, которые снимают эту проблему. Есть психофармакологический способ купирования «тяги» — острого психологического влечения — «золотой укол». К наркотикам он не имеет отношения, зато убирает острый синдром, причем без побочных эффектов.
Но проблема действительно существует: среди пациентов туберкулезных клиник сегодня много больных и алкоголизмом, и наркоманией, и ВИЧ-инфицированных. Все это требует определенных организационных решений, в частности организации специализированных отделений для лечения сочетанной патологии.
— Так что сейчас делать людям, которых отказываются лечить в больнице из-за их наркозависимости? В суд идти?
— Да. Врачи обязаны лечить, они обязаны вызывать нарколога. Любая московская соматическая больница имеет у себя в штате ставку-полставки нарколога. В основном у пациентов бывают проблемы с алкогольными психозами, а не с наркотиками. Но и наркоманов, естественно, тоже осмотрят, потому что они тоже болеют разными болезнями. Если где-то в больнице не решается какой-то вопрос, то обычно звонят мне — и мы думаем, какого нарколога из какого диспансера туда направить.
— Это в Москве, а вот смотрим город Тольятти.
ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ. Вячеслав С., 1976 г.р. В результате употребления «аптечных наркотиков» опухли ноги, на них появились множественные язвы, несколько месяцев держалась высокая температура. Мама регулярно вызывала «скорую». Бригада приезжала и — уезжала, сделав укол анальгина с димедролом. Трижды Славу все же довозили до больницы (в хирургию и терапию), откуда его быстро выписывали. Мама Славы очень хотела его вылечить. Что делать еще, кроме как набрать «03», она не знала. Когда Славу на «скорой» привезли в больницу в предпоследний раз, ходить он уже не мог.
Его друзья говорят: это был скелет с дымящимися ногами, который дышал через раз. Врачи осмотрели его и оставили ночью в приемном покое. Мама побрела искать такси. В последний раз на вызов приехала бригада «скорой» № 400. Их женщина благодарит за человечность и по сей день. У врачей заканчивалась смена, но они привезли его в терапевтическое отделение и были с ним три часа, до тех пор, пока не убедились, что его оформили в отделение. Слава умер через два часа на руках у сестры перед кабинетом УЗИ.
— Это другого уровня проблема. Не наркологии, а здравоохранения тех регионов. В Москве, например, наркозависимых больных с некрозами обязательно везут в хирургию и лечат. А потом привозят к нам. Слепых, безногих… И мы с ними работаем.
…Но ваши вопросы — они все абсолютно правильные и на многие из них у меня нет готового ответа.
«Больной должен о тебе забыть, как о кошмарном сне»
— Мне кажется, быть наркологом очень грустно. Потому что ты врач, а пациенты все возвращаются, и у тебя нет возможности их вылечить…
— Не согласен! Гипертоническая болезнь имеет право на обострение? Имеет. И если врач работает хорошо, эти обострения бывают редко. Чем это отличается от наших больных? Просто не нужно ставить фантастических задач, чтобы человек тут же, в одночасье, навсегда избавился от зависимости. Такого не бывает. Потому что наркомания и алкоголизм — хронические заболевания. Тут главное — не бросать пациентов. Мы их убеждаем, насколько это возможно, продолжать у нас наблюдаться. И там, где ребята с нами сотрудничают, мы в конце концов получаем результат. Нам всегда задают один и тот же вопрос: «А излечима ли наркомания, алкоголизм или иная зависимость?». И мы всегда отвечаем: «Да, мы можем остановить болезнь, но у вас всегда будут оставаться факторы риска, те, которые вас привели к зависимости. Поэтому процесс выздоровления нельзя останавливать».
Наркологическое заболевание — это проблема, захватывающая человека тотально! И это требует от психиатра-нарколога, психолога, специалиста по социальной работе, которые работают в наркологии, особой подготовки, широкого кругозора знаний. Больной наркологического профиля, как, может быть, никто в медицине, нуждается в выработке индивидуальной стратегии выздоровления. А это накладывает на врача особую ответственность. И в этом проблема подготовки специалистов для работы в наркологии. У нас, к сожалению, недостаточно хорошая подготовка специалистов, мягко скажу, не университетская. И очень часто приходится сталкиваться с таким фельдшерским подходом: вот тебе таблетка от галлюцинаций, таблетка от бреда, от депрессии…
— Корректор поведения.
— Да, да такой, что шевельнуться не можешь… Или еще такая этическая проблема: некоторые врачи формируют зависимость пациента от себя. По понятным причинам… экономическим. И нет у него заинтересованности в конечном результате. А ведь в идеале больной должен о тебе забыть, как о кошмарном сне. Мы его немножко привязываем и — постепенно отпускаем, отпускаем. Вот это должно быть обязательно в головах наших наркологов и психологов.
— Но отпускаете в какую-то подготовленную среду?
— Да. Среда — это сообщество анонимных наркоманов и алкоголиков.
— Когда же у нас такая сказка по всей стране будет — сеть ребцентров, индивидуальная стратегия выздоровления, образованные врачи?
— Я не скажу конкретной даты, но я упрямый человек. Добьемся.
«МК» № 400 от 14.07.2010
На группах самопомощи «Нар-Анон» родители могут узнать, как избавить своих детей от наркомании
Когда родители узнают, что их ребенок употребляет наркотики, нормальная жизнь в семье прекращается. Сначала абсолютно все бросаются сына-дочь спасать: стараются поменять круг общения, отправить на лечение за любые деньги, выяснить, «чего же ему не хватало». Сын-дочь расслабленно всему этому покоряется, но неожиданно выясняется, что употреблять-то не перестает. После этого на протяжении многих лет семья живет как на качелях: желание спасти сменяется враждебностью, потом — ненавистью, потом — снова попытками понять своего ребенка и спасти. И снова — враждебность, и так дальше по кругу, пока жизнь всей семьи не превратится в непрерывный эмоциональный ад, и уже сложно понять — кто сильнее болен: родители или ребенок.
А больна вся семья. Ребенок зависим от наркотиков. Остальные члены семьи — от того, когда, что и сколько он употребляет. Болезнь эта называется созависимостью: полная невозможность жить своей жизнью и заниматься своими делами, пока член семьи колется (или пьет). Родители бьются головой об стену, оттого что они не в силах что-то изменить. Но некоторые выход находят, когда судьба приводит их в группы самопомощи для родных и друзей наркоманов «Нар-Анон». В Подмосковье их уже 6 — в Подольске, Наро-Фоминске, на ст. Перловская и Силикатная, в Быкове и Жуковском.
— Пока лучшего инструмента изменить ситуацию нет,— говорит Галина, мать наркомана: так она представляется на группах, которые посещает уже 12 лет.
…В этом материале не будет ни фотографий, ни фамилий. Но представьте себе трех взрослых женщин, у которых сыновьям уже по 30–35 лет. Это и будут мои героини — негромкие, спокойные, разумные. Галина и Надежда пришли на группу «Нар-Анон» 12 лет назад, Ирина — 1,5 года назад. На этих группах не происходит ничего радикального: встречаются люди, обсуждают свои проблемы, делятся опытом, работают над собой по программе «12 шагов». И этого, оказывается, достаточно!
«Я думала, что только я ответственна за его жизнь»
Эти три женщины когда-то хотели только одного: спасти сына от наркотиков. Но на группах они поняли — ключ в себе. Только когда ты сама начинаешь меняться, меняется и обстановка в семье. И хотя способ кажется сложным — гораздо проще узнать заветный адрес самого лучшего реабилитационного центра,— только он и работает.
ИРИНА: Когда я пришла на группу, мой сын имел немаленький срок употребления, не работал, и дома у нас варили мак. Это был многолетний ад. Я уже просто обезумела, потому что не видела выхода. И высшая сила привела меня в «Нар-Анон»: я поехала в один реабилитационный центр на консультацию, и врач сам позвонил, узнал, у какой группы в тот день собрание, и так я попала сюда.
Я смутно помню улыбающихся людей, но ничего конкретного — потому что я и плакала, и думала, что мне сейчас рецепт дадут, как прекратить этот кошмар. Я слушала, но в голове была одна проблема, и больше ничего… Это было сумасшествие. Я ничего не понимала, о чем они там говорили. Но мне сказали: «Ириш, ты просто ходи», и я стала ходить.
НАДЕЖДА: Я пришла в «Нар-Анон», когда узнала, что мой сын — наркоман. Тогда я думала, что жизнь закончилась. Мне осталось только умереть. А когда я пришла, то увидела, что, оказывается, столько людей живут с этой проблемой, но они при этом улыбаются, шутят, решают проблемы, меняются, у них дети выздоравливают! И я им поверила и начала сюда ходить.
ГАЛИНА: В то время все мои мысли, все чувства были сосредоточены на сыне, который употребляет наркотики. Я дышать не могла. Я думала за него, о его жизни, что он сейчас, что я могу сделать. Я думала, что это я ответственна за его жизнь, только я. И если я ничего не сделаю, то он погибнет. И на группе я увидела вокруг себя людей, которые говорят такие умные вещи, что я решила: «О-о, это какие-то собрались психологи. Они сейчас будут меня выправлять, учить».
— А на самом деле?
НАДЕЖДА: На самом деле на группах никого не учат. Здесь мы учимся, как измениться самим. Мы привыкли опекать, оберегать, контролировать, спасать. Потому что мы такие большие, умные мамы. Но на группах мы учимся спасать не детей, а себя. Свое мышление. Свое поведение. На группах я узнала, что такое отстранение от проблемы, узнала, как не контролировать человека, не мешать ему жить своей жизнью, не делать за него то, что он должен делать сам, не спасать. И вот когда у меня настолько поменялся взгляд на жизнь, начали происходить перемены и в семье.
— Ни одна мама ребенка-наркомана вам сейчас не поверит, что его надо «перестать контролировать». — Но это действительно так. И когда я стала ходить на группы и менять свое поведение, вскоре изменился и сын, мне даже показалось, что он перестал употреблять. Я походила на группы буквально год и подумала: «Ага. Я все сделала, я такая умная, ходить больше не буду». И перестала. Но — мой духовный рост закончился. То есть я как была созависимая, погруженная в себя, в свои проблемы, неуверенная, так и осталась. Я не общалась с другими людьми — как была в своем мирке, так и осталась. И проблемы вернулись.
Так что через 8 лет, два года назад, я вернулась в «Нар-Анон» и пришла уже навсегда. Сын у меня по-прежнему наркоман. Но он впервые стал платить кредит. Раньше он только брал деньги и у меня подворовывал. А сейчас работает, выплачивает проценты. Я не знаю, выздоравливает он или нет. Но это не моя забота, это его забота. Я не могу его заставить выздоравливать. Он сам должен для себя решить — жить ему или умирать. И как ему жить.
— То есть вы нормально живете с сыном, хотя он по-прежнему употребляет.
— Да.
— И вы не боитесь больше, что он уйдет и не вернется, что с ним что-то случится?
— Вы знаете, у него Бог есть. У меня — свой, у него — свой. И он его ведет. Я не могу его контролировать, это может только Бог. Но высшая сила нас очень любит, раз мы до сих пор с ним живы.
— Но его жизнь изменилась?
— Изменилась. Изменились вообще отношения в семье. Не сильно, не так, как я бы хотела. Но вот раньше мы были замкнуты, погружены в свое горе, мало общались, приходим — все по своим комнатам. А теперь мы можем все обсуждать, отношения стали более доверительные, честные.
Конечно, не сразу. У меня с сыном не было эмоциональной связи — я его пилила, воспитывала, он от меня отмахивался, уходил. Потом стала просто молчать. Я проговорила с ним свои проблемы, высказала свое отношение, сказала, что денег не дам никогда и ни на что — то у него авария, то девушка заболела, у них много уловок. «Небеса упадут, но денег я тебе не дам». И он это понял и денег больше не просил. Я от него отстранилась, не лезла с разговорами: захочет что-то спросить, я отвечу. Но я контролировала себя, чтобы отвечать без сарказма, без упрека и давления, с любовью, не унижая, не порицая, не критикуя. И какое-то время мы не разговаривали: он приходит, я — в свою комнату, он — в свою. Я раньше: «что ты, где ты был, как ты?» А теперь перестала его опекать.
И иногда я чувствую — ему тяжело. Он лежит в своей комнате, я — в своей. И мне так хочется его обнять, поговорить. Но какая-то дистанция между нами, расстояние. А потом я уже иногда зайду к нему в комнату, сяду на постель и поглажу по голове — а ему 35 лет! Он скажет: «Ты чего?» — «А ничего. Просто соскучилась». И я вижу, ему так приятно, он так благодарен за такие минуты. Надо говорить свою любовь. Потому что в семьях, в которых потеряны слова любви, их надо потихонечку возрождать. Поначалу они вызывают шок, от них шарахаются. А потом люди оттаивают, привыкают, и возрождается доверие.
«Ты умирать хочешь. Я умирать не хочу»
Пока в семье не появляется наркоман, проблема со стороны выглядит решаемой — да были бы деньги, а уж найти хорошую больницу можно. А самому наркоману надо в жесткой форме объяснить, что наркотики употреблять нельзя и… и запретить это делать! Вот. В крайнем случае — привязать к батарее. Собственно, так считают даже те, кто столкнулся с наркоманией в семье. Но — не в «Нар-Аноне».
ГАЛИНА: Мое больное чадо пошло на группы «Анонимных наркоманов» спустя год, как я пришла в «Нар-Анон». За эти 11 лет были и срывы, но срывы — это часть процесса выздоровления. Только он стал выздоравливать не потому, что я именно этого хотела! Первая цель, с которой мы приходим на группу,— это помочь нашему больному родственнику. А потом мы понимаем, что у нас у самих — те же самые проблемы, что и у него.
У нас есть зависимость, с которой мы не можем справиться. И тут мы учимся видеть и решать свои проблемы. А потом мы приходим домой и приносим вот эту атмосферу своего выздоровления: как болезнь заразительна, так же заразительно и выздоровление. То есть через свое излечение можно привести к излечению своего близкого.
ИРИНА: Когда я стала ходить на группы, мой сын однажды мне сказал: «Мам, с тобой жить стало невозможно». И я хоть сама была еще никакая, но поняла — значит, что-то во мне крупное происходит. Я стала другая, если он так говорит. А сказал он так, когда увидел, как я у зеркала подкрашиваюсь. Подошел — и заглядывает, что я делаю. Он увидел, что я привожу себя в порядок, и был просто потрясен. То я ходила согнувшись, понурая, а вдруг стала ездить на группы. Он говорит: «Тебя дома вообще не бывает!» Я сказала: «Ты умирать хочешь. Я умирать не хочу». И теперь он тоже выздоравливает на группах самопомощи «Ано- нимных наркоманов». — Вы сказали, что он дома варил мак. И за полтора года он так изменился? — Даже за меньший период все прекратилось. Потому что высшая сила и над ним есть. Хоть говорят, что с человеком в употреблении не стоит говорить, я все равно доносила до него что-то по крупице. Рассказывала о своей группе, о том, как сходила на открытое собрание «Анонимных наркоманов». Когда-то он слушал, когда-то я видела, что он возмущается,— я отходила, не давила. И вот так вот по крупичке…
ГАЛИНА: Как правило, все мамы идут неправильным путем, когда обнаруживают, что их ребенок — наркоман. Они пытаются помочь ему, но при этом давят, контролируют, они не понимают, что это — болезнь. А мы привыкли менять кого-то, но не себя. «Я хочу, чтобы ты делал то, что я хочу. Потому что это правильно». И получаем в ответ сопротивление. Кроме этого мама пытается скрыть, что у нее в семье такая беда, потому что она считает себя плохой, погружается в чувство вины, считает, что это она виновата, и ей даже поделиться этим не с кем. Она загоняет свою боль внутрь себя и может заболеть: созависимые люди умирают, как правило, даже чаще, чем больные химической зависимостью. Потому что созависимость — такая же серьезная болезнь, как и химическая зависимость. Но она невидима, непонятна, она воспринимается не как проблема, а как любовь, забота, попытка спасти. А на самом деле — это невозможность жить своей жизнью. Человек отменяет ее и начинает жить жизнью своего близкого, стараясь ему помочь. Но помочь он не в силах, потому что не знает ни способов, ни методов… И единственное место, куда мама может прийти (отцы приходят редко),— это наши группы, где у всех одна проблема, одна беда. И где люди находят правильный путь. Такой путь, который не навредит: не бороться с человеком, а помочь ему справиться с болезнью.
«Я люблю сына. Наркотики я ненавижу»
Нет ни одной семьи с ребенком-наркоманом, в которой бы не врали. Ребенок врет родителям, родители — друзьям, соседям, преподавателям в вузе, врачам. Они прикрывают его прогулы, возвращают украденные деньги и вещи и как заклинание повторяют: «Он бросит наркотики, и все будет как прежде». «Нар-Анон» помогает сбросить наконец невыносимый груз многолетней лжи всему свету.
— Наверно, мамы приходят на группу в первую очередь ради практических вопросов: стоит ли дальше его оправдывать перед людьми, выкупать ли вещи, которые он заложил, где его лечить?
НАДЕЖДА: Да, такие вопросы постоянно возникают. И на группе мама может получить всю информацию, которая ее интересует. Единственно, у нас есть традиция — мы не рекламируем центры, где выздоравливают наши дети. Но мы потом можем поговорить обо всем вне группы за чаем
— А когда перестаешь себя пилить за то, что ребенок стал наркоманом?
— Не сразу. Чувство вины очень долго присутствует. Оно захлестывает.
— Но не надо возлагать на себя ответственность за его выздоровление?
— Абсолютно. Не контролировать, не строить планы.
ГАЛИНА: Очень важно научиться разлепиться, отделить себя от другого человека. Мы говорим «мой ребенок», хотя ему 33 года. А какой он ребенок? Он взрослый дядя. У него своя ответственность за свою жизнь, у меня — своя. И надо дать ему возможность получить плоды от своего поведения. Потому что мы пытаемся уберечь, подстелить, не дать ему упасть. А как может человек учиться жить, если он никогда не падает, когда мама бросается его спасти, предохранить?
— А если в своей жизни он неделями валяется на улице?
— Где бы он ни валялся, в квартире или на улице, это ничего не меняет. Если он хочет валяться, он будет это делать. И что я могу сделать — это понять, насколько я могу жить с этим. На группах я научилась видеть, что это убивает в первую очередь меня. Не его. Но если я умру от мук за своего близкого, ему я уже не смогу помочь. И если сын в одурманенном состоянии лежит у порога, самым большим мужеством мамы является перешагнуть через него, войти в квартиру и закрыть за собой дверь. Потому что неестественно, когда ребенок убивает себя на глазах родившей его матери. Жить с этим неестественно. И неправильно. Тем более, если это человек взрослый, за 30. Во многом это его выбор.
— А в квартиру почему нельзя затащить?
— Потому что, проснувшись в квартире, когда его затащили один раз, он точно так же поступит и в следующий. Человек должен увидеть свою жизнь во всех ее реалиях. Вот он я, и вот мое поведение.
— А он скажет: меня никто не любит, я никому не нужен, со мной не разговаривают, не спасают, пойду-ка я повешусь.
— Главное, что мы усвоили здесь: я люблю своего близкого больного человека, но я не люблю его болезнь. Я готова помогать его выздоровлению. Но я не готова помогать его болезни. К сожалению, многие мамы, думая, что они спасают своих детей, покупали им наркотики потому что дети кричали: «Мама, я сейчас умру! Мне плохо!» И мамы бежали за наркотиками, хотя для ребенка это — смерть. Они покупали, не понимая, что ни при каких обстоятельствах нельзя ребенку в рот вливать яд.
— Потому что не умрет он без этого?
— Не умрет. Никто в ломках не умирает. В редких случаях, когда есть проблемы с сердцем или другими органами, действительно, нужен контроль врача. Но, как правило, это преувеличено. И наркозависимый человек только тогда начинает выздоравливать, когда он готов потерпеть ломку. Именно поэтому ни к чему не ведут наши попытки положить любимое чадо в детокс, заплатить за это миллион и продать квартиру.
— Чтобы это понимать, надо много знать о наркомании. А на самом деле мало кто вообще понимает, что это — болезнь. — Мы ничего не знаем о наркомании, когда с ней сталкиваемся. А знания можно получить на группе. Знания о болезни — это большая сила.
СПРАВКА «МК» «Нар-Анон» — сообщество людей, которые тем или иным образом столкнулись с проблемой наркомании. Действует на принципах бесплатности и анонимности, никому не принадлежит, ни от кого не зависит. В Московской области и Москве работает 18 групп самопомощи для родственников наркозависимых «Нар-Анон» и 29 — для родственников алкозависимых «Ал-Анон». Группа начинается в 18 или 19 часов и длится полтора часа. Узнать адрес и расписание групп «Нар-Анон» можно по тел.: 8–985– 197-09-60.
ОСНОВНЫЕ ПРИЗНАКИ СОЗАВИСИМОСТИ
Отрицание болезни.
Отрицание зависимости близкого помогает созависимым жить в мире иллюзий, поскольку правда настолько бо- лезненна, что они не могут ее вынести. Они до последнего отрицают даже перед собой факт очевидной наркозависимости родственника. Созависимые отрицают и у себя наличие признаков созависимости. Отрицание мешает мотивировать их на преодоление собственных проблем, мешает просить помощи, затягивает и усугубляет химическую зависимость у близкого, позволяет прогрессировать созависимости и держит всю семью в больном состоянии.
Занятость мыслей одним предметом.
При созависимости — это член семьи. Родственники постоянно думают, что делать, как вытащить его из употребления. Они перестают думать о себе и думают только о нем. Отношения с ним становятся смыслом их жизни, а спасение его от пьянства или наркотиков — главной жизненной задачей.
Низкая самооценка.
Созависимые стыдятся зависимого близкого, но стыдятся и самих себя. Низкая самооценка движет ими, когда они стремятся помогать другим. Не веря, что могут быть любимыми и нужными, они пытаются заработать любовь и внимание и стать в семье незаменимыми.
Желание контролировать.
Созависимые жены, матери, сестры — это контролирующие близкие. Они верят, что в состоянии контролировать все. Созависимые уверены, что лучше всех в семье знают, как должны развиваться события и как должны себя вести другие члены. Для контроля над другими они используют угрозы, уговоры, принуждение, советы, подчеркивая тем самым беспомощность окружающих («муж без меня пропадет»). В сознании и лексиконе созависимых преобладают «я должна», «ты должен».
Желание заботиться о других, спасать других.
Забота о других перехлестывает разумные и нормальные рамки, потому что созависимые убеждены в том, что именно они ответственны за чувства, мысли, действия других, за их выбор, желания и нужды, за их благополучие или недостаток благополучия и даже за саму судьбу другого человека.
Страх.
Многие поступки созависимых мотивированы страхом. Страх столкновения с реальностью, страх быть брошенной, страх, что случится самое худшее, страх потери контроля над жизнью и т. д.
«МК» № 432 от 25.08.2010
В Подмосковье некоторые священники вынуждены тайно лечиться от алкоголизма
«Я могу с вами лишь поделиться собственным опытом,— отец Павел был серьезен, он даже побледнел.
— Я алкоголик. Алкоголик и сын алкоголика…» Это отрывок из замечательной книги иеромонаха Ионы (Займовского) «Сладкий плод горького древа», выпущенной не так давно издательством Даниловского монастыря. Она основана на реальных событиях и содержит в себе беседы некоего отца Павла — выздоравливающего алкоголика — и прихожанки его храма, наркозависимой девушки Кати. А вы говорите — батюшки не пьют… Батюшки тоже люди. И болеют, и выздоравливают, как все мы. Только им тяжелее. Отец Александр боролся со своей болезнью 13 лет. И, по его словам, тяжела даже не сама болезнь, а то, что Церковь пока не может помочь в ее исцелении. Священнику в том числе…
— Я не спивался годами или десятилетиями, тут мне не в чем себя винить,— говорит о. Александр (имя изменено).
— Мой первый бокал шампанского я выпил в детстве на Новый год и уже тогда не смог остановиться. Я хорошо запомнил этот момент — я смотрел на эту бутылку, никому больше не надо, а я допил ее всю. Сколько мне было тогда — 12, 13 лет… Так что разгона не было никакого, болезнь сразу же, с самого начала, меня сломила. Я уже был зависимым, мне нельзя было употреблять алкоголь изначально. Но когда до этого мой разум дошел… Отец Александр родился в маленьком подмосковном городке. Город был «криминальный» — рядом находилась «химия». А дома его ждал неласковый отчим. Так что воспитание у маленького Саши было суровое со всех сторон.
— Мое детство — это матерщина, ругань, избиения, алкоголь. Хотя в материальном плане мы жили очень хорошо, но я боялся. Я ждал, когда он придет. В каком виде. Мне было очень страшно. Я все детство провел в страхе… При этом я был компанейским ребенком, любил находиться в гуще событий. До какого-то класса я был отличником- хорошистом, но ближе к подростковому периоду я уже прилагал усилия, чтобы быть троечником и двоечником. Надо было прогуливать, чтобы быть как все. Надо было отвечать на «тройки», чтобы быть как все. Мне стыдно об этом сейчас говорить, но тогда я с толпой ушел после 8-го класса из школы. Как все.
— И пили, чтобы быть как все?
— Конечно. Я жил в криминальной среде, но, слава богу, не совершал преступлений. И если все мои друзья-товарищи сели рано или поздно, меня эта чаша миновала. Я ушел в армию, был на военных действиях, по бывшим республикам проехался. В армии я уже был алкоголиком, хотя и не запойным. А перед концом службы я попал в госпиталь с серьезной травмой, и там мне попалась какая-то религиозная книжица. Я ею зачитывался и после службы в армии поступил в духовную семинарию, хотя священников в семье у меня не было. Господь сам меня сюда вел. Когда я начал учиться в семинарии, конечно, в моей жизни не было сперва ни алкоголя, ни сигарет, ни тем более наркотиков. Но мои духовные наставники, если так можно выразиться, больше говорили об архиереях, чем о Христе…
Я с ними ездил на всякие мероприятия, которые были с митрополитами, главами администраций. И я начал питаться другой пищей… Хотя был искренне верующий, любил Церковь, очень любил Бога. Но какие-то тщеславные вещи уже были — сравнивать, у кого какой крест, и так далее… На всех этих мероприятиях всегда присутствовал алкоголь. А я очень молодо выглядел, и мне нужно было показать свою значимость. Но мне и хотелось, мне и нравилось выпивать. Я и выпивал. Начались проблемы — запойчики, по два дня. Я хотел жениться, но что-то девушки не находилось. Нужно было принимать священный сан. Мне прочили великую карьеру. И больше на тщеславии каком-то я решил принять монашество. Но и алкоголь к этому подтолкнул. Потому что я искренне считал, что сейчас постригусь, такой вот подвиг на себя наложу, и проблемы мои иссякнут. Настрой был очень серьезный. Я серьезно к этому шел. Я молился, я просил. Но через месяц после пострига я ушел в запой.
«Его же и монахи приемлют»
— Меня посвятили в священный сан, сперва дьяконом. И запои пошли — запой на запое. Я был так унижен. Так подавлен, что вот я стою у престола — и приходит та минута, и я опять запивал. Я очень много тогда прибегал к врачам. Через год меня посвятили в священники, я думал, что теперь уже все, я священник, этого не будет. И опять приходило безумие, и я пил. Я ходил на кодировки, к врачам. Я молился, просил Бога, постился, накладывал на себя подвиги, ездил к старцам — ничего не получалось…
— А с чего все начиналось?
— Я сидел на праздниках — а в Церкви праздников ой-ей-ей, больше, чем у нас сегодня в стране — в общем, на застольях я не брал в рот ни грамма спиртного. Начинал пить перед самым концом или даже уходил трезвым. И дома я уже не мог сдержаться, пил в одиночку или нет, и сам себя чувствовал очень униженно, сам себя презирал. Я ненавидел себя.
— То есть сила воли не работает?
— Я пробовал на силе воли — ничего не выходило. Эта эпопея длилась лет 13. Я был постоянно в борьбе, в напряжении. Помню, я утром шел в алтарь, служил литургию и тайком от алтарников шел в уголок и пил воду из-под крана. Настолько жажда мучила… Я служил как зомби. Нет, я не пил беспробудно, были и длительные ремиссии. Но в этих ремиссиях жизнь была безрадостная. Когда я был трезвый, на меня очень рассчитывали, потому что я служил быстро, а это очень поощряется. Меня и народ любил. Но все равно приходил момент, когда я начинал пить. Я старался себя подменить, если была возможность прогулять, я прогуливал. Потому что мне стыдно было идти в алтарь. Но я не мог по-другому. Меня запрещали… Запрещали мне священнослужение. Проходило время, я просился обратно, потому что у меня не было другого пути. Не было абсолютно ничего
— А паства-то видела?
— Что? Как я пил? Видела. Конечно, видела… Но прихожане не осуждали своего непутевого батюшку. Больше жалели. Отец Александр был добрым священником и сам жалел тех же пьяниц, не накладывал на них суровых епитимий. Как быть судьей другому, когда ты сам себе палач? Видело всё и церковное руководство…
— И что оно советовало?
— А что оно могло советовать? «Прекрати. Ты же такой талантливый человек. У тебя такие красивые проповеди. Так служишь красиво. Голос замечательный. Тебя люди так любят. Ты начинаешь пить — от тебя все отворачиваются. Прекрати, и все будет хорошо». Я говорил: «Все, принял к сведению, больше не буду». Я искренне верил, что больше не буду.
По первости. Потом-то уже не верил.
— Про грех вам говорили?
— О-о, про грех я мог сам рассказать… И про дьявола… Я ходил и, будучи в священном сане, размышлял о суициде. Реально. Я боролся с этой мыслью. Но я не хотел жить. Я не хотел быть таким вот мерзав- цем, уродом, маргиналом, пятном на церкви. Мне не хотелось жить, мне ужасно было от этого всего. Я плакал, но мог себе объяснить, как это происходит и почему у меня не выходит не пить.
— А на церкви больше нет таких «пятен»?
— Мне тогда казалось, что это я самый такой. Но это было не так. Я знаю далеко не все духовенство Московской области, но могу навскидку набрать человек десять, которые умерли от алкоголизма. Я знаю и действующих священников, очень хороших, которые служат и пока не за штатом. И они запойные алкоголики. Но это отблеск светской жизни.
— Которая была до?
— Наверно, да. Но люди совершенно разные. Есть у меня один знакомый иеромонах. Сейчас он погибает, он в запрещении. Но этот человек ребенком воспитывался в церкви. Он церковный плотью и кровью, на моих глазах вырос. Он вообще к миру не касался. Но он конченый алкоголик. И то, что этот мой знакомый жил в ограде церкви, его не спасло. Но мне больше повезло. Я нашел выход.
«Анонимные батюшки»
— Я служил по многих епархиях области, и в одном городе нашелся человек, который рассказал мне о программе «12 шагов» и сообществе «Анонимные алкоголики». Но три года я туда не шел. Я видел этого человека, который имел 10 лет трезвости, а до этого дошел до бачков помойных. Я верил ему. Но не шел. Было некое внутреннее препятствие: «Как это так, я буду делать ставку на какую-то программу, которая родом из Америки!» Я был патриот своей родины и своей Церкви…
Отец Александр 13 лет искренне считал, что его запои — это что- то временное. А потом что-то произойдет, и все будет хорошо. Но ничего не происходило. И все меньше было шансов на спасение. Но тут ему в руки пришла книга «Сладкий плод горького древа»…
— В этой книге церковные иерархи и рядовые священники делились своим мнением о программе «Анонимные алкоголики». Один из них — это нынешний патриарх Кирилл, тогда он был митрополитом. И мнения все были положительные. Эта книга изменила мое отношение, но — не на 100%. И только когда мне стало совсем все равно, что со мной будут делать, когда жизнь висела на волоске и я чувствовал запах смерти своей, когда я стал равнодушен к себе, только тогда я поехал выздоравливать в 12-шаговую реабилитационную программу «Дом надежды на горе» под Санкт-Петербургом. Но и там я долго не мог с себя снять некую корону священника. Тогда мне это было очень сложно, потому что оставалась наработанная гордынька такая: я православный, да, я священник. Вообще, как бы избран… Но мне там помогли понять, что я в первую очередь человек, который болен алкоголизмом. А уже потом — священник, политик, бизнесмен. И пока я не приму мысль, что я больной, не будет ни священника, ни политика. И однажды я смирился и сказал: «Помогите мне, я буду вас слушать, буду все делать, как вы скажете». После этого что-то стало доходить. Еще в 12-шаговой программе надо разбирать свои отношения с Богом. Мне было очень сложно. Я понимал, что что-то не так. Если у меня с Богом все хорошо, то почему я не могу принять его помощь и запиваю снова? Мне пришлось это прорабатывать. И результат превзошел все ожидания. Мы наконец-то стали с Богом друзьями. Я не раб, не служка, не подчиненный. Он — Бог, он — мой Отец, но мы — друзья. У меня нет от него тайн, я все время с ним рядом. Но мое мировоззрение изменилось абсолютно.
— Сколько лет вы ходите на группы «АА»?
— Пять лет. А не пью с первого дня в этом центре.
— И не хотелось?
— Перестал хотеть… Не все так просто, страсть возвращалась. Уже имея почти год трезвости, отец Александр однажды сидел на своей кухне со стаканом водки, смотрел на него и понимал, что сейчас он этот стакан запустит в себя. Но — поставил его и не выпил, хотя хотелось очень. Тогда он повзрослел. Он понял, что год трезвости, пять, десять — это ничто. Алкогольные механизмы существуют, и стоит только разрешить себе выпить, они запустятся. И, может быть, не сразу, но он опять придет к тому, от чего уходил…
— Я продолжаю служить. Только близкие друзья знают, что я хожу на группы «АА». На исповеди и в частной беседе я рассказываю людям, которые страдают алкоголизмом, и их родственникам, как им можно помочь. Я говорю, что у меня были такие проблемы. Конечно, мне как священнику понятна беда этих людей. Я знаю, что им посоветовать, потому что прошел этот путь. «Врачу — исцелися сам». Мне не стыдно смотреть людям в глаза. Мою жизнь сейчас ни с чем не сравнить. Если Церковь встает на рельсы социальной помощи, то, может быть, сначала помочь тем людям, которые отдали свою жизнь на служение Церкви? Нельзя так разбрасываться людьми. Это все люди, пускай больные, грешные, может, непривлекательные уже — но вы их посвящали в священный сан.
Вы хоть поинтересуйтесь, что с ними? Может, им нужна помощь? Но когда я был в запрещении — обо мне никто не вспоминал. Я не был никому нужен. В епархиальном управлении мною не интересовались. Недавно умер мой товарищ, ему, наверно, не было 30 лет. Он спился, был запрещен. Денег не было, мать хоронила его в свитере. Я недавно залез на епархиальный сайт. Человек с полгода как умер, а он до сих пор числится в живых. То есть о его смерти даже не знают.
— Церковь не знает, что делать с алкоголиками?
— Не знает. Притом что подавляющее количество духовенства пьющее! Я не говорю, что они все алкоголики, но сильно пьющие люди. Это все прячется, хоронится, гримируется. Человек идет на службу, говорит красивые слова, а накануне он не знаю что вытворял. Страшно…
— Сколько еще батюшек ходят в группы «Анонимных алкоголиков»?
— По России — человек десять. Они выздоравливают в группах «Анонимных алкоголиков» и служат. А знаете, что интересно? Они же живут в разных областях страны. Поэтому занятия в группе они проводят… по скайпу! То есть сидя перед веб-камерами своих компьютеров!
КОММЕНТАРИЙ ЭКСПЕРТА Роман Зайцев, президент РОО «Содействие в преодолении химической и психологической зависимости «Путевка в жизнь»: На мой взгляд лучшими специалистами по реабилитации наркозависимых может стать духовенство, которое сейчас находится в запрещении из-за злоупотребления. По стране их сейчас — тысячи. Если вспомнить опыт Иоанна Кронштадтского, то в этих братствах трезвости наибольший успех имели те группы, где священник сам прошел через муки алкоголизма, и у него есть личный опыт избавления от этой страсти, от этого заболевания. И если предоставить этим священникам возможность лечения, это будут лучшие специалисты в церковной среде по работе с химически зависимыми людьми.
«МК» № 382 от 23.06.2010
«Им нет места нанашей земле. Уних даже врачи детей не смотрят»,— с грустью говорит о своих клиентах Елена Борзунова, директор фонда «Томск-АнтиСПИД». Она права. Ее клиенты употребляют наркотики. У них ВИЧ и туберкулез, они стоят на трассе за дозу и не имеют документов. Они могут сдохнуть все сразу — никто не заметит. Только — ой- ой-ой, дежурно скажут наркочиновники, сколько народу унес афганский героин. Ой-ой-ой, как много молодых лиц на могильных памятниках. А на чьей совести эти смерти?
В прошлом году государство отказалось от поддержки проектов снижения вреда, работающих с наркозависимыми людьми. А вот проекты от людей не отказались. В России нет государственных служб, которые бы оказывали помощь так называемым «уязвимым группам» — наркозависимым, секс-работницам (проституткам, говоря народным языком), уличным детям, нелегальным мигрантам. Эти люди вольны делать все что угодно — мучиться, болеть, умирать, уводить за собой в могилу других. Это никого не колышет: пока они сами не дошли до врача, до официального кабинета, до графы в учетном документе — их как бы и нет. Но этого не произойдет никогда — уж больно злобным оказывается для наркозависимых людей прием в госструктурах. Поэтому многие чиновники и даже врачи, которые рассуждают о наркомании и ВИЧ-инфекции в группах риска, в жизни этих наркоманов не видели. Только по телевизору. Но это не значит, что не делается ничего. Уже много лет с уязвимыми группами работают проекты снижения вреда — программы, которые принимают человека таким, как он есть. Многие, наверно, слышали, что снижение вреда (СВ) — это прежде всего обмен использованных шприцев на стерильные. Побывав в Томске, в одном из лучших российских проектов СВ «Наша клиника», я увидела, как с нового шприца у человека может начаться новая жизнь.
Таня. Дети, муж и налоксон
«Наша клиника» разместилась вмаленьком, размером с котельную, домике-пристроечке при крупном больничном комплексе. Но домик этот довольно емкий и функциональный — вход слева ведет в пункт обмена шприцев «Б2». Вниз — в клуб для детей из неблагополучных семей «Контакт». Вход справа предназначен для тех, кто идет на консультацию или сдавать кровь. И как заходишь, первая же дверь — № 1 — в кабинет «Только для женщин!».
Здесь стоят хорошие кресла, у стены — коробки с продуктами, на них — памперсы и кукла Baby Born в чепчике. Только вот в данный момент тут больше пригодилась бы машинка, а лучше две: в кабинет № 1 пришла Таня, которую пытаются растащить в разные стороны двое мелких сыновей.
— Я начала сюда ходить за шприцами очень давно, потому что употребляла с 13 лет, а достать шприцы часто бывало проблематично,— Таня рассказывает и автоматически ловит за штаны споткнувшегося младшего.
— Благодаря этому избежала инфицирования, родила двоих детей. Во время беременностей не кололась, но трудно держаться, когда активно торчит муж. И вот год назад стала ходить сюда снова — за шприцами и налоксоном. (Налоксон — препарат, который спасает человеку жизнь при передозировке. В «Нашей клинике» даже проводят тренинги для наркозависимых по его использованию.— Авт.). Приходила сюда с коляской и сидела по полдня…
— Ну и как, пригодился налоксон?
Таня удивленно вскидывает на меня глаза. У ее сыновей они такие же — большие, карие, с длинными ресницами.
— Я мужу жизнь спасла. Друзей вытаскивали. Мне кошмары снятся, что у кого-то передоз, а налоксона нет… Таня так и приходила бы с коляской и детьми за шприцами, но однажды Елена Борзунова пригласила ее в «женский» кабинет.
— Вот с того момента я и не употребляю, с осени… Напротив Тани сидит Наташа Сидоренко, куратор женского проекта и консультант кабинета «Только для женщин!».
— Ты действительно отсюда не уходила по полдня,— говорит она.— А что сюда не заходила?
— Стеснялась. Обламывалась,— говорит Таня.
— Получается, вы сюда пришли за шприцами. А сейчас, спустя год, перестали употреблять наркотики. Но вы же ничего специально не делали.
— Да, мы просто говорили с Наташей о моих проблемах. Помимо этого здесь можно было сразу решить какие-то трудности. Взять памперсы, продукты — денег-то нет ни на что. Проконсультироваться у нарколога, гинеколога.
— А редко надо делать что-то специальное,— согласна с ней Наташа.— Чаще — просто поговорить. Человек озвучивает свои проблемы, а мы помогаем расставить приоритеты: сначала восстанавливаем паспорт, завтра ищем жилье, послезавтра — работу и т. д. И этого может хватить для того, чтобы человек смог изменить свою жизнь.
— Вот для этого и нужно снижение вреда, с его шприцами и спиртовыми салфетками,— добавляет она.
— В свое время Таня сюда пришла за ними. А пришла к тому, что перестала употреблять наркотики.
СПРАВКА «МК» «Наша клиника» — низкопороговый центр для оказания медицинских и социально-психологических услуг уязвимым группам, в котором интегрирована работа государственной организации (СПИД-Центр) и НКО (Фонд «Томск-АнтиСПИД»).
Неля. Нарколог — это очень серьезно!
В Томске традиционно употребляли «ханку» — смолу опиумного мака. Но года два назад ее буквально за несколько месяцев вытеснил героин, и поведение наркопотребителей изменилось.
— С «ханкой» было по-другому,— вспоминает Наташа Сидоренко.
— Идешь на «варочную квартиру» — их было около 70 в городе,— там можно было провести тренинг, проконсультировать, взять мокроту на туберкулез. С героином хуже — тут все мобильно, стремительно. Можно консультировать только в тот момент, пока люди ждут человека с героином…
Но есть группа, которую консультировать еще сложнее.
— Клубная молодежь как-то сразу подсела на «винт»,— говорит специалист по уличной работе (аутрич-работник) Олеся.
— Пом- ню — 1 января. Картина. Около дома очередь — девушки с наклеенными ресницами, молодые люди, которых такси ждет. Выходит парень из дома и «ставит» их по очереди. И они уезжают дальше веселиться…
У Олеси — редкая и сложная специализация. Она работает с теми, кто употребляет «стимуляторы». Среди «винтовых» много студентов, людей с образованием. Поэтому им кажется, что они все знают. На самом деле, там больше мифов и упрямства. Самое распространенное мнение, что «винт» стерилен, что он убивает ВИЧ. При мне одна девочка ВИЧ-позитивная подняла матрас. Там четыре шприца. Она сказала: «Тут где-то был мой», взяла один и пошла. А какой на самом деле был ее? Но они считают, что очень умные, и слушать ничего не хотят…
Наташа поднимает голову от компьтера: — Да, к сожалению, доходит только после инфицирования…
— А почему вам сложно консультировать? Приходишь на квартиру и рассказываешь, что и как. Это раньше было такое понятие, как «варочная квартира». Сейчас нет. «Кухню» в сумку — и человек переместился. Постоянных квартир нет. А народу в «варке» участвует много — один площадь предоставил, второй фосфор купил, третий — бронхолитин. И кто- то может быть против моего присутствия. Сложно… Но зато когда доносишь информацию до одного человека, изменения наступают у всей группы. Появляются стерильные иглы, стерильная «кухня». А когда начинаются эти изменения, то человек начинает лучше к себе относиться, у него растет оценка значимости себя, своего здоровья. Он может потом бросать, снова срываться. Но он уже знает, куда идти, если что. Идти надо сюда.
Грустно, наверно, работать, когда не видишь быстрых изменений. Да. Пока человек не начинает ходить к нам за чистыми шприцами и сдавать анализы… …Как Неля. Комната обмена шприцев длинная и узкая, там помещается только стол со стульями и пара емкостей для использованных шприцев. На стенах — информация о ребцентрах, группах Анонимных Наркоманов и лист с прикленными шприцами и надписью «меню дня». Сейчас в «обменнике» сидят сразу трое. Один смотрит в стену, второй — худой Сергей — приветливо мне улыбается. А вот лица девушки я почти не вижу — на ней большие темные очки, рот сжат.
Увидев меня, она скрещивает руки на груди и с вызовом говорит: — Так! Садитесь и пишите. А-то забудете. Неля старется вести себя уверенно, даже агрессивно. Играет роль «мы тут тоже не лыком шиты». Она готова к разговору со мной, как к бою. Но я ее понимаю. Как жить по-другому, если над тобой висит каменная плита всеобщего осуждения: «У тебя проблемы? Ты сама виновата. Ты знала, на что шла». Я сюда о-очень давно хожу. Зачем? Очень просто.
Первое, пишите: нарколог. Нарколог — это дело серьезное. Здесь он хороший. И до чего вы с ним договорились? Неля недобро усмехается: До того, что все дорого. Поэтому ни один ребцентр не подходит. А христианские — это не то,— мы в Бога не верим. С психологом еще общаюсь. Часто. А меня здесь вот что устраивает,— Сергей показывает на «меню» и аквариум с презервативами.
— Это помогает следить за здоровьем, а большинство из нас все-таки стараются следить. А вот чиновники говорят, что шприцы стоят недорого и везде продаются. Так что незачем вам их менять. Неля и Сергей вместе возмущенно восклицают: — О! Не везде! Аночью совсем не продают! А мне и 15 рублей дорого. Неля, а что изменилось с тех пор, как вы сюда пришли? Я стала сдавать кровь. Часто сдаю. …
Все жду, что мой гепатит С куда-нибудь делся,— вдруг устало заканчивает она. И нет больше вызова. Нет бравады. Нет злой маски. Нежелание жить это. И полное одиночество. Дай Бог тебе сил, Неля… Жизнь можно изменить.
Марина. Таблетки на трассу
Начиная с часа дня в «Нашу клинику» постоянно идут самые разные люди. Ежегодно проект обслуживает до 1500 наркопотребителей. Каждый второй клиент является постоянным. И у каждого первого все очень непросто.
— Мы торчали вместе с моим парнем,— рассказывает Марина. Сегодня она забежала просто поздороваться и сейчас стоит, курит на крыльце.
— Он не работал, а я зарабатывала сексом на дозу для двоих. Работала до утра, потом ехала за «ханкой». Спали до вечера, и все сначала. Жили так много лет. Потом от друзей узнали, что в «Б2» можно бесплатно получать шприцы и презервативы. Несколько раз просто приходили, брали инструменты, и все. Потом сдали анализы. У меня ВИЧ… После сообщения результата меня отвезли на машине в СПИД-Центр, всю дорогу плакала, а социальный работник меня успокаивала. Врач-фтизиатр в СПИД-Центре назначил мне препараты для профилактики туберкулеза. Учитывая мой образ жизни, ежедневно ездить туда за таблетками я не могла… Но с сотрудниками проекта мы договорились, что будем встречаться вечером, когда я выходила на работу на трассу, и они будут их мне привозить… (На этом месте я подумала: Господи! ТАК не бывает!)
— В течение четырех месяцев я ежедневно по вечерам пила таблетки и задавала разные вопросы о том, как бросить наркотики, как общаться с милицией,— говорит Марина.
— Дальше много чего было. Я много раз встречалась с психологом, консультантами, соцработником — и в результате рассталась со своим парнем, потому что вдвоем нам было невозможно бросить наркотики. Я уехала лечиться. Потом вернулась, в клинике мне помогли восстановить документы. Сейчас я иногда прихожу сюда поделиться успехами: устроилась на работу, к наркотикам возвращаться не хочу и не буду. Хочу ребенка…
— В медицине не принято, чтобы услуга шла за клиентом,— говорит Елена Борзунова, директор «Нашей клиники» и фонда «Томск- АнтиСПИД».
— Ау нас именно так. Потому что наш клиент за услугой не пойдет. Перед ним слишком много барьеров: самодискриминация, негативный опыт обращения за помощью, страх. И когда в крайнюю минуту человек идет через эти барьеры напролом, то он больно бьется. А мы — мостик между такими людьми и врачами. Мы берем человека за руку и ведем…
Типичная ситуация — у человека нет документов, нет работы, нет здоровья. Проблем много. Поэтому и помогают их решить несколько специалистов. Это называется «ведение случая» — базовая технология работы с уязвимыми группами, когда каждым человеком занимается мультидисциплинарная команда, в которую входят сотрудники фонда, социальные службы и «доверенные врачи» — те медики, которые понимают важность работы с наркопотребителями. Входят в эту команду и фтизиатры.
Ежегодно «Наша клиника» обследует 600 человек из тех, кто находится в «глубоком употреблении».
— Не так давно наркопотребителей у нас выгоняли из туберкулезных больниц,— говорит Елена.
— В итоге мы получили рост лекарственно устойчивого туберкулеза. Но теперь в туберкулезном стационаре работает прекрасный нарколог Сергей Яснов, который помогает удерживать наркопотребителей в лечении. А тем, кто не может лечиться в стационаре, мы ежедневно, без выходных и праздников, сами привозим противотуберкулезные лекарства.
— В разные времена у нас было одновременно на сопровождении в лечении от 2 до 9 больных,— добавляет Андрей Сасаров, менеджер проекта «Контроль туберкулеза и ВИЧ среди потребителей инъекционных наркотиков».
— Но мы не просто везем таблетки. Мы ежедневно выясняем нужды и потребности человека, консультируем. Если сотрудник видит, что нужна помощь, он вызовет психолога или нарколога, позвонит лечащему врачу. Это достаточно сложная работа, средств на нее в проектах нет. Но она не прекращается даже без денег.
Оксана. Тени женщин
Около пяти мы с Наташей и Андреем садимся в «Газель» и едем на работу. Машина совсем немного петляет, и вдруг водитель тормозит у обочины. Наташа смотрит в окно. «А, это Оксана»,— и открывает дверь. В проеме тут же возникает крупная молодая женщина в черной мини-юбке и мрачно облокачивается на край двери. За Оксаной я вижу еще двух девушек, на дереве мирно висят их куртки. Еще дальше ходят прохожие, играют дети.
Мирный городской пейзаж.
— Презервативы нужны? — спрашивает Андрей.
— Нет, куда я их дену,— все еще хмуро говорит она. Да, ни сумки, ни карманов у нее нет. В это время подходят ее подруги. Одна — Гузеля — с короткими черными косичками на плечах. Вторая — Инна — красавица с длинными черными волосами ибледным, каким-то убитым лицом. Они обе в черном, обе не улыбаются. На Инне высокие синие сапоги, она все время молча ходит вдоль машины, отходит к домам, возвращается. Эти синие сапоги — единственное веселое пятно во всей картине…
Гузеля и Инна слегка оживляются, когда Андрей предлагает им презервативы и шприцы. После этого Наташа приглашает их пройти в клинике обследование на ВИЧ и туберкулез, и Андрей начинает заполнять специальные карточки. Получив карточки и шприцы, они отходят, а Оксана, которая так и стояла, скрестив руки и облокотившись на дверь, вдруг начинает говорить. Разговор у них с Наташей, видимо, давний — о девушке, с которой Оксана снимает жилье. То ли она не идет за результатами анализов, то ли вообще обследоваться не идет.
— Да не пойдет она… Да боится! А я что спросить хотела — сифилис у нее. Что ей делать? Консультанты начинают предлагать варианты, куда ей обратиться. Наконец решили, что к доверенному гинекологу подруга, пожалуй, вместе с Оксаной пойдет. Но вот когда — этого она сказать не может.
— Это ж нам надо встать, уколоться, собраться — целый процесс,— неторопливо говорит она. Вроде все обсудили, но Оксана не торопится уходить. Андрей с Наташей — быть может, единственные люди на всей Земле, кто интересуется ее проблемами. Причем разговаривают они как-то удивительно хорошо — просто, на равных, доброжелательно. Оксана говорит, что они с подругой уже два года живут в гостинице.
— А почему комнату не снимете? Это же дешевле, чем каждый день по 500 рублей отдавать,— спрашивает Наташа.
— Снять комнату — это сразу 6 тысяч заплатить, а так не получается. За героин каждый день надо 2 тысячи выложить, только и хватает, что на гостиницу.
— Что же вы едите? — «Доширак»,— криво улыбается Оксана.
— Я супа лет пять не ела, наверное…
На профессиональном языке Оксана — ПИН КСР: потребительница наркотиков и секс-работница. Это самое жуткое, что может быть,— женщина, которая в силу своей наркозависимости продает себя. Это настолько крутой откос, что самой подняться по нему обратно практически нереально. Ни кафе по вечерам, ни кино. Смех остался где-то далеко. В детстве, наверное. Достать денег, уколоться в темном нищем номере окраинной гостиницы и знать, что через несколько часов надо опять добыть денег, чтобы опять вечером уколоться. В том же номере. Уже который год. Не жизнь — тень жизни.
Во всем мире снижение вреда является одной из самых эффективных технологий помощи наркозависимым людям. Собственно, у него и альтернативы нет. По данным Объединенной программы ООН по ВИЧ-СПИД (ЮНЭЙДС), внедрение программ снижения вреда позволяет уменьшить распространенность ВИЧ почти на 19%, а отсутствие таких программ приводит к росту его распространенности на 8%.
Но лишь в некоторых странах Африки да в России эти программы существуют практически нелегально. Причем поражает позиция Минздрава. Еще в начале прошлого года, когда отечественные проекты существовали на грантовые деньги, министерство горячо поддерживало их деятельность. И это неудивительно — в снижении вреда работают высокопрофессиональные люди с уникальным опытом, которые ежегодно разрабатывали новые способы сдерживания эпидемии ВИЧ, гепатитов, а теперь и туберкулеза. Но когда пришла пора взять проекты под крыло государства, чиновников враз перекосило.
«… Раздача стерильных шприцев и игл является стимуляцией терпимости в обществе по отношению к больным наркоманией и нарушающим уголовное законодательство…» — сказала одна из многочисленных чиновниц Минздрава. Взамен она не предложила ничего….
Она никогда не была в аду. Из ада вернулась 31-летняя Настя, которая прошла колонию, наркотики, трассу, а сейчас работает и воспитывает 2-летнего сына.
— Без «Нашей клиники» я бы никогда не вырвалась из того замкнутого круга, в который меня загнала жизнь. Спасибо им. Она убедительнее.
Томск-Москва. «МК» № 374 от 11.06.2010
Саша Волгина: «Я больше не хочу никого хоронить».
Минздрав подает заботу о людях с ВИЧ как личное достижение. Типа — кто-кто, а уж эти люди обеспечены всем необходимым. И всегда так было. Живи сто лет, благодари врачей!
На самом деле еще в 2004 году, в то время, как во всем цивилизованном мире людям с ВИЧ было предоставлено лечение, в России росли кладбища, врачи говорили о «социально бесперспективных пациентах», а чиновники даже не собирались закупать лекарства. Но люди хотели жить. Они были молоды. Им было по 20–25 лет. Они организовали движение «Фронтэйдс» и ценой крови и смерти смогли вырвать у Минздрава эти лекарства. Среди них была Саша Волгина. После акций «Фронтэйдс» (сейчас бы их назвали «экстремистскими») президент приказал дать денег на лечение ВИЧ.
Вот только оказалось, что победу надо удерживать зубами. Саша Волгина живет в Питере, там она возглавляет благотворительный фонд «Свеча». Но мы с ней встретились в сияющей Вене, в летнем кафе, и вместо того, чтобы радоваться жизни над чашкой кофе, заговорили о смерти.
— Это был 2003 год. Тогда в России практически не было лечения ВИЧ. Была система жесткого отбора, таблетки давали, в том числе, за взятки. Помню, «нтвешники» тогда сняли скрытой камерой врачей, которые говорили: «А зачем их лечить? Они социально бесперспективны». И я работала в проекте паллиативной помощи: мы ухаживали в больницах за теми, кто умирал, не получая лекарств,— меняли им памперсы, кормили. Очень много пациентов умирало. Я на это смотрела каждый день. И в Боткина, и в больнице на Бумажной.
— Сколько им было лет? По-разному. 20, 22. 25. Они знали, что умирают?
— Да. Кто-то умирал в ненависти, кто-то пытался забиться наркотиками под завязку, особенно те, кто плохо передвигался. Потому что слишком страшно… А кто-то в последние несколько недель пересматривал всё в своей жизни. Звонил маме, жене, с которыми давно не виделся.
…Были две девочки, им даже по 18 не было. Уличные дети. Они были в одной палате. Одна звонила маме, но мама пила и была не в состоянии разговаривать.
— Смерть без терапии мучительна?
— Да. Обязательно. Я не видела, чтобы люди легко умирали. Это распад легких и костей от туберкулеза, онкология, потеря зрения. Это больно. Это… это очень несимпатично выглядит. Иммунитет на пальцах. В нашем организме есть такие клетки — СД-4. Они борются с заболеваниями. Чем больше этих клеток, тем выше иммунитет и лучше здоровье. Уровень иммунитета здорового человека — 500–1000 клеток СД-4. А вот вирус иммунодефицита убивает эти клетки. Чем больше вируса в крови, тем меньше СД-4, тем выше шанс заболеть чем–нибудь типа туберкулеза. Как только у человека, живущего с ВИЧ, уровень клеток СД-4 достигает 300–350 клеток, ему пора начинать лечение.
Оно состоит из трех препаратов (т.н. тритерапия). Их применение очень эффективно: уровень ВИЧ падает, число клеток СД-4 растет. Средняя продолжительность жизни на терапии — 70 лет. То есть — не короче жизни человека без ВИЧ. Но есть два условия — лекарства надо принимать всю жизнь и строго три препарата. Прекращение приема хоть одного лекарства на месяц приведет к тому, что вирус привыкнет к нему и начнет снова убивать СД4.
— У меня была подружка, Светка. У нее было всего 14 клеток, и она ничего не знала о терапии. Врачи просто об этом не говорили. Во всем мире ВИЧ лечили, а в России с ВИЧ умирали, потому что не знали, что может быть по-другому. Я ходила к заведующей, как на работу: «Дайте Свете терапию. Дайте-дайте-дайте». А та говорила: «Надо сдать анализы еще. А она же выпивает иногда. Как же я ей дам терапию, раз она выпивает?»
— Насколько я понимаю, когда в конце концов государство закупило терапию от ВИЧ, оно это сделало под давлением акций движения «Фронтэйдс».
— Движение «Фронтэйдс» началось, когда мы познакомились с Ирокезом — Андреем Рыльковым из Москвы и «Хранителями Радуги» — радикальными экологами. Мы стали устраивать акции. Начали с Калининграда — это был самый пострадавший город, там очень много людей умерло без лекарств. Наша команда была всего 20–30 человек. Кому 25 лет, а кому и 18. Это была первая акция, и было очень страшно. Мы там мэрию заблокировали, сковались наручниками, стояли с плакатами. Во время второй акции в Санкт-Петербурге мы принесли к Смольному красные гробы и повесили растяжку над ним: «Наши смерти — ваш позор!». Потом была акция у Минюста в Москве. Потом — у Минздрава, мы там тоже приковывались.
— Страшно было?
— Очень.
— Вас били?
— После акции у Минюста нас всех забрали. И Света порезала в отделении вены, именно потому что нас собирались бить. Мы разбили банку из-под салата, встали все со стеклами, и Светка резанула первой. Резанула со страху очень сильно, по артерии.
…Это очень непросто — приковываться к административным зданиям. Но оно того стоило — Минздрав дал денег.
— А Россия могла раньше закупить лекарства?
— Конечно! Таблетки были изобретены в 80-х. Это были нормальные препараты, их можно было покупать, и куча людей осталась бы в живых. Ведь остались только долгожители, которым удалось дотянуть до терапии, в том числе я. А то поколение — оно вымерло. А в это время в Европе. Уже в конце 90-х в Европе начали массово применять терапию против ВИЧ, и только с 1994 по 1998 год заболеваемость СПИДом упала с 30,7% до 2,5%!
— Света потом умерла. Так мучилась под конец… И Ирокез. В 29 лет. Саша отворачивается, смазывает слезы. — Самое ужасное, что сейчас — то же самое, что было тогда, до терапии… Лекарств не было тогда, нет сейчас. Я физически не смогу это выдержать снова! Я не хочу больше никого хоронить. «Это Бог дал эти таблетки, чтобы мы жили»
Саша закуривает, смотрит в стену, меняет тему. Наркотики, любовь, детство — как знать, где начало? Кто-то пробует опиаты — и ничего. А я помню — попробовала первый раз и поняла, что в кои-то веки чувствую себя нормально. Всю жизнь я себя чувствовала ущербной, не такой. Мне всегда казалось, что вокруг нормальные люди, а я вот — нет. Но это как раз история из детства. Всю жизнь мне очень хотелось, чтобы папа меня любил и обращал на меня внимание. Теперь я понимаю, что папа меня всегда любил. Как мог. Но он был болен алкоголизмом, он был занят, всегда. Но это я сейчас понимаю, что он давал мне все, что мог. А когда тебе три, четыре, семь лет, ты же этого не понимаешь. Тебе кажется, что это ты какая-то не такая, раз он вот так.
И в итоге ты вырастаешь с самоощущением «я плохая». Когда я себе первый раз говорила в зеркало «Я хорошая» — было такое задание в ребцентре — это невозможно произнести было! Я начала употреблять героин, но уже через полгода поняла, что это беда.
— А как ты это поняла?
— Почему-то я была уже не в университете. Почему-то вместо того, чтобы ходить с друзьями в клубы, на выставки и разговаривать о смысле жизни, что все очень любят в 18–19 лет, я стояла в подворотне и ждала какого-то чела, который был мне не нужен, не интересен и неприятен. И я ему ТАК улыбалась, как, наверно, никому в жизни. И начались бесконечные попытки не употреблять наркотики. Например, употреблять алкоголь. У меня был молодой человек, с которым мы друг другу клятвенно не раз обещали не торчать, на силе воли. И начинали употреблять отдельно. Нам было чуть больше 20-ти лет тогда. В это же время у меня случился герпес. Врач мне сказал, что у меня СПИД, и через пять лет я умру. И я пошла, купила себе большую бутылку водки. Выпила. От этого ни-че-го не изменилось. Не стало лучше… А я же такая — пан- к-рок, «живи быстро, умри молодым», «Нирвана». И вдруг я поняла, что я ТАК хочу жить, ТАК не хочу умирать. И выяснилось, что я хочу жить как-то по-другому. Мне захотелось что-нибудь успеть сделать.
— А твой парень?
— У него тоже нашли ВИЧ. И когда мы поняли, что у нас никак не получается бросить наркотики, мы решили вдвоем покончить с собой. Только он это сделал в одно лицо. Я полтора месяца его искала. По моргам. По ментовкам. Выловили его в Малой Невке. Было жарко, его опознали по обрывку татуировки. Ничего от него не осталось. Я не завершила то, что мы с ним собирались сделать, потому что я видела, как рыдала на могиле его мама.
Я понимала, что своей маме я такого не сделаю. Я решила, что не буду употреблять наркотики, но начала пить, когда он умер. Очень сильно. Я даже не знала, что люди так умеют пить. Это закончилось, когда на группе самопомощи для людей с ВИЧ я познакомилась со своим будущим мужем. А потом начался «Фронтэйдс», появилась терапия, стало полегче, а я, наконец, смогла пройти хорошую реабилитацию.
— У тебя были показания к лечению ВИЧ-инфекции?
— Да, и давно. 160 клеток. У меня был постоянный герпес, всякие грибки. В 2005 году я получила терапию, которую привез Глобальный Фонд по борьбе с ВИЧ, туберкулезом и малярией. (Это такой фонд, куда все страны скидываются. а потом дают нуждающимся.) И только через год началось лечение по нацпроекту «Здоровье». Сейчас у меня вирусная нагрузка ноль, и больше 500 клеток — иммунка. Но если мне хоть на месяц-два отменить лечение — все вернется. В ребцентре я писала такое задание — «сто страхов». И вот «Что кончатся таблетки» — было одним из страхов. Я видела людей, которые уже не говорили и не вставали — терапия вернула им жизнь, они создали семьи.
Я отношусь к терапии как к чуду — что это Бог дал эти таблетки, чтобы мы жили. Нацпроект «Смерть» — Появилась терапия, и сколько лет прошло спокойно? — Часть пациентов начал лечить Глобальный Фонд (ГФ), часть — Минздрав. У ГФ все было идеально. А вот Минздрав за 4 года так и не смог наладить лечение. Но сейчас происходит что-то совсем ужасное. Пациентам отменяют терапию или переводят на один препарат просто без объяснений.
Карта перебоев. До последнего времени пациентов с ВИЧ снабжали лекарствами Минздрав (через Нацпроект «Здоровье») и фонд «Российское здравоохранение» (на деньги Глобального Фонда). В тех регионах, где работал «Росздравфонд», лекарства были всегда. А вот в нацпроектовских — каждый год то понос, то золотуха, и с каждым годом все хуже. Начиная уже с 2007 года в ряде регионов стали заканчиваться прямо посередине года. Но что интересно — СПИД-Центры обращались за помощью не в Минздрав (что грозило бы увольнением), а… в «Росздравфонд»! И он помогал!
Сегодня в архиве «Росздравфонда» собраны четыре огромные папки с письмами из СПИД-Цетров, в которых главврачи объясняют свои просьбы «перебоями и задержками с поставками по Нацпроекту». В 2007 году в нацпроектовских регионах случились перебои только в октябре. В 2008 — в июне и октябре. А в 2009 и 2010 годах уже с мая месяца препаратами Глобального Фонда затыкали дыры по всей России. Кроме того, Минздрав не стал лечить а)мигрантов, б) людей, которые живут не по месту прописки (уехал из Курска в Москву? хрен теперь чего получишь!) и в) тех, кто находится в заключении! Их тоже лечил «Росздравфонд» на деньги Глобального Фонда.
Таким образом, кроме своих 24 регионов «Росздравфонд» обеспечил таблетками еще 35 на сумму более 3 миллионов долларов. И если бы не это, мы бы сейчас имели чудовищную волну смертей. Но Минздрав до сих пор не признает факт перебоев! Умирает, но не сдается. Однако при помощи сайта pereboi.ru и системы пациентского мониторинга «Симона+» картину составить можно. На сегодняшний день части препаратов нет в Питере, Москве и области, Иркутске и области, Казани, Набережных Челнах, Бийске, Красноярске, Туле, Ульяновске и ряде других городов. В Курске и Орле лекарств было до августа. Совсем ничего нет в Дагестане.
…Беда в том, что в августе Глобальный фонд заканчивает работу в России. Потому что Минздрав сказал — мы и без него прекрасно справляемся. Затыкать дыры будет больше некому. — Объяснения, куда пропали лекарства, все время разные. То на таможне застряли, то не закупили, то не привезли, то поздно провели аукцион. Но это не объясняет того, почему сейчас целая республика Дагестан осталась без лекарств! И почему еще 20 регионов не получили лекарств! Врачи в Питере говорят: «Ничего страшного! Принимайте половину препаратов. Ничего — не попьешь месяцок, может быть, потом придет». Они не дают информации о том, что происходит!
Большая часть людей уходит домой уверенные, что у них все в порядке. Но у них не все в порядке! Моей подруге Ире, у которой на руках 5-месячный ребенок, не давали терапию в 2003 году. И уже два месяца не дают сейчас. Говорят: «Нету!» Ира мне нечаянно об этом сказала. Она думала и правда — ничего страшного.
Когда в Казани кончились детские препараты — я не понимаю, как можно было матери маленького ребенка сказать: «Ничего страшного. Пусть он подождет»? Хотя бы скажите, что ей надо их самой доставать, куда-то бежать. Хоть скажите, что у нее проблема! Я не понимаю людей из Минздрава — как они могут спать спокойно ночью?! Или они не считают нас за людей? У нас есть дети, родители, друзья, работа, у нас есть жизнь. Почему мы должны помирать, я не могу понять? Потому что вы там наверху так интересно распределяете деньги, так интересно их тратите, так интересно все закупаете, что люди остаются без лекарств. Сегодня мы занимаем препараты друг у друга, просим у фармкампаний, выкручиваемся, кто как может. В Туле инфекционист спокойной дает адрес интернет-аптеки: «Продавайте золото, покупайте сами». Но мы не можем так жить постоянно!
Мы уже начали подавать иски в суд. Уже выиграно дело в Казани, где СПИД-Центр прекратил лечить детей. Подали иск 10 пациентов из Тулы, а 27-го июля был вызван для дачи показаний главврач московского СПИД-Центра Мазус. Потому что Москва — это один сплошной перебой! На суд он не явился. Мы сейчас находимся совершенно в той же ситуации, что и 6 лет назад — терапии мало, получить ее может не каждый. И что — снова делать акции? Тогда мне было 25 лет, сейчас — 31. И я совершенно не готова начинать все по-новой! Но дело в том, что нас по-другому не слышат и не видят. Делают вид, что ничего не происходит. Я пыталась сделать три передачи на телевидении про перебои. Не получилось. Такое ощущение, что кроме нас это вообще никому не надо. Если СПИД-Центры нам врут, если государство нам врет, СМИ говорить про это не хотят, кому это надо?! Придется разбираться нам. У всех свои интересы. Но интерес «я хочу жить» есть только у нас. Саш, а что же делать? У нас сейчас одна надежда — что президент, премьер, власть все- таки опомнятся. В стране недостачно лечения, почти нет профилактики, эпидемия растет. Мы так вымрем! Если мы хотим выжить как страна, нам нужна политическая воля, этот вопрос президент должен взять под свой контроль.
Моя подруга Лариса была из тех, кому в 2003 году сказали: «Лечения нет». Перед смертью в больнице она пришла в сознание и спросила: «Это — все?». Ей было только 26. А в середине июля 2010 года в Вене проходила крупная междуна- родная конференция по ВИЧ/СПИДу. На ней я честно пыталась разобраться — кто виноват в этой страшной ситуации, которая была и есть в России.
Мне рассказывали про СПИД-Центры, которые от балды составляют заявки на лекарства. Про людей в Минздраве, которые эти заявки режут. Про то, что мы закупаем лекарства по самой высокой в Европе цене. Про то, что никто не знает людей, которые занимаются закупками. И я поняла, что нет смысла в этом разбираться. Этим уже прокуратура должна заниматься. «Неопытные бюрократы» — так эффеместично назвал виновных в перебоях жизненно необходимых лекарств руководитель ФНЦ по профилактике и борьбе со СПИДом Вадим Покровский. Но то, что произойдет, когда Минздрав в следующем году захлебнется в пациентах, называется «бесчеловечное обращение» и «причинение тяжких телесных, повлекших за собой смерть».
ФАКТЫ. Регион Восточная Европа и Центральная Азия (ВЕЦА), в который входит и Россия, единственный в мире, в котором сохраняется рост ВИЧ! Правительственная комиссия по ВИЧ/СПИДу, которую возглавляет Голикова, не собиралась уже два года. Сильнее всего ВИЧ распространяется среди наркопотребителей. И именно на профилактику среди наркопотребителей в России не выделены деньги.
КОММЕНТАРИИ. Вадим Покровский, руководитель ФНЦ по профилактике и борьбе со СПИДом: «Перебои есть. Даже у нас в Центре кончились наборы для диагностики ВИЧ и определения иммунитета. И эти перебои сохранятся еще несколько месяцев, и проявляться они будут, скорее всего, в сокращении набора новых пациентов на лечение. Но нерегулярные закупки препаратов это, надеюсь, временное явление. Гораздо страшнее то, что в будущем нас ждут ограничения в доступе к лечению, связанные с тем, что число нуждающихся в лечении будет опережать объем планируемых закупок лекарств. Ведь в этом году мы запланировали взять на лечение 25 000 человек, а новых случаев ВИЧ-инфекции зарегистрировали — 59000.
Профилактические мероприятия у нас не финансируются, а, значит, скоро придется лечить 500000 человек и более».
Павел Чиков, Председатель Межрегиональной правозащитной Ассоциации «АГОРА», к.ю.н., доцент: «Мы судимся во СПИД-Центрами, но мы хорошо понимаем, что вовсе не врачи должны нести ответственность. Каждый раз, подавая иск — а их уже три — мы говорим: «Переведите стрелки. Скажите, кто виноват в том, что у вас нет лекарств». Но для главврача немыслимо сдать начальство! При этом, суды — лишь элемент общей кампании по защите права ЛЖВ на лечение. Если мы их выиграем — значит, у активистов появятся козыри для кулуарной битвы с чиновниками, а у последних начнет формироваться условный рефлекс — нет лекарств, получай повестку».
Вена-Москва.
«МК» № 418 от 05.08.2010
«Лучший друг наркомана — это другой наркоман»
13 лет на героине. 13!
Преступления, ложь, передозировки, смерть друзей.
Потом — 9 лет без наркотиков, алкоголя и сигарет. Литинститут, воспитание дочери, тренинги, помощь другим людям. Все это один человек.
Кто-то, наверное, хочет узнать чернушные подробности первого периода. Кто-то спросит, как он живет теперь. Скучно, поди, после былого-то разгула… А мне интересно только одно: что же произошло между? Что там случилось на хрупком перешейке длиной всего в несколько месяцев, когда его мотало от реабилитации к передозировке — и так несколько раз? И ведь могло качнуть обратно к героину, как многих до него.
Но он сделал главный шаг, и на сегодня Александр Савицкий — известный консультант-психолог, замдиректора реабилитационной программы успешного ребцентра. Теперь к нему приводят и привозят таких же пацанов, каким он был от 14 до 27 лет. Только все равно на вопрос, как бросить наркотики, короткого ответа у него нет. Александр пишет рассказы. В одном из них — «Чиба» — он описывает себя, начинающего наркомана 14–16 лет. Добавить тут нечего — портрет эпохи.
— Я начал рано даже по современным меркам — в 14 лет. Гормональный взрыв, взросление,— ухмыляется Александр.
— Плюс развал Союза. Все, чем меня пичкали с самого детства про самую Страну Советов, вдруг оказалось неправдой. Меня не научили думать, а просто вложили в голову свои стереотипы. Я больше не понимал, как правильно жить, как неправильно.
Внутри меня личность отсутствовала. Своих мыслей не было. Чужие забрали. А здесь — старшие ребята, улица. И я эту улицу впитал быстро. Употреблять стал сразу и все. Буквально за неделю я раздышался «моментиком», накурился и укололся. А пил я и до этого. И все: я понял, что в мире есть много прекрасного, чем можно регулировать свое состояние. Хочешь, чтобы было повеселее,— покури. Хочешь «зависнуть» — вмажься…
Так прошло 13 лет. За это время я женился и даже завел ребенка. Сейчас я только понимаю, какой это нежданный подарок, дочка…
— И однажды ты пришел к маме…
— Да, в 27 лет я созрел для того, чтобы сдаться ей от безысходности. Все вдруг к тому времени стало очень плохо, жену «закрыли» в очередной раз. До этого я глупо полагал: раз я не признаюсь маме, что у меня есть проблемы, то в принципе ее это не будет тревожить. Я ее таким образом по-своему спасал…
— Чтобы не взваливать свои проблемы на ее плечи.
— Да, хотя они и так были взвалены. Было же видно, в каком состоянии, в каком непотребстве я нахожусь. И вот я пришел и сказал: «У меня серьезные проблемы с наркотиками. Что с ними делать, я не знаю, сил у меня торчать нету, не торчать
— я не знаю как. Забыл. Да никогда и не знал». Торчать-то я начал пацаном…
Это был январь 2000 года. Время пошло.
«Наркушка», Мегион, январь
Наркологического лечения как нет сейчас, так не было и тогда, 9 лет назад, в городе Мегион Тюменской области. И Сашина мама сделала то, что ей казалось логичным — дала сыну деньги на лечение в больнице.
— Мама была человеком неподкованным,— смеется Александр.
— Я их проторчал в этот же день. Пришел опять к маме. Это был следующий этап. Сказал, что деньги мне в руки давать ни в коем случае нельзя, и в больницу сам я не смогу лечь. И она меня на следующее утро отвезла в платную «наркушку». Хотя от обычной она не особо отличалась. Может, медикаментов больше давали.
«Барбитурой» нас убивали просто в сопли, мы там ползали. Плюс «сонники» всякие, чтобы срубало напрочь. Две недели я там провел, и в таком состоянии меня, как и других, оттуда выписали. Естественно, первое, что приходит в голову после такого лечения — пойти вмазаться. Я вышел и передознулся. В очередной раз.
Ну я опять к маме, куда я еще пойду. Все проторчано, квартира пустая, я оттуда все вынес. Ребенка я маме с тещей принес, говорю: «Я сейчас не способен даже о себе позаботиться». И тут шла реклама по телеку — реабилитация в Москве. И я поехал. Сегодня этого ребцентра уже не существует. Но в нем я впервые за 13 лет употребления увидел тех, кого я искал все это время: наркоманов, которые смогли завязать.
Ребцентр № 1, Москва, февраль — апрель
— Сам себе я признался в том, что я наркоман, что деваться мне некуда, только поторчать и сдохнуть, году в 96-м. Потому что к этому времени я не встретил ни одного наркомана, который бы в свое время подвязал и теперь чувствовал себя хорошо. Не страдал, оттого что он не употребляет. Не терпел, не бухал.
Конечно, были уменя приятели, которые завязывали с героином на время. Но они начинали сразу страшно упиваться…
В ребцентре «Полинар» он таких людей встретил. В палату зашел молодой человек и сказал: «Здравствуйте, Александр. Меня зовут так- то, я наркоман».
— Я, конечно, не поверил, подумал: «Вот черт какой-то, клоун». (Довольно смеется.) Но стало интересно. Это и была первая мотивация к изменению — мне было просто интересно поучаствовать в этом, как я тогда считал, цирке. Меня на группы какие-то водили, задания надо было писать, письмо наркотику, например. Вот я опус накатал!
Мне нравилось: было весело и интересно. И как-то постепенно зародилась маленькая надежда, что, может, и у меня получится, как получилось у этих людей, которые в свое время приехали туда лечиться, а теперь работали консультантами… Александр пролежал там всего 45 дней. Но даже за такой небольшой срок при помощи групп, заданий и личных бесед с теми из консультантов, кому он верил, он понял одну важную вещь. В том, что с ним произошло, некого обвинять.
— Это был некий первичный рост — я осознал ответственность за свою жизнь. Я понял, что никто мне ничего не должен, что та ж… а, в которой я нахожусь, это дело моих рук, и ничьих больше. Но еще важнее, я краем мозга понял, что можно что-то менять. От меня зависит, буду я с собой что-то делать или нет.
Кроме этого в ребцентре у меня впервые появилась возможность вывалить все, что у меня накопилось и в чем я даже себе боялся признаться.
И была еще одна очень важная вещь. Из ребцентра нас водили в город на группы самопомощи для наркоманов. И там я увидел много разных людей самого разного социального статуса. Мне там понравилось. Я понял, что тех, кто перестал употреблять и живет при этом хорошо,
— их много. И надежда стала потихоньку расти. Но многого я тогда понять не мог, потому что мозг был сырой. 13 лет проупотреблял, нечем было думать. Выживать я умел, а жить — нет…
Дома сидеть было нереально, мама постоянно меня пасла, заглядывала в глаза. Понятно, что у нее тревога зашкаливает — как бы чего не вышло… А кроме того, ровно в тот день, когда я вернулся из реабилитации, у жены был суд. Ей дали 13 с половиной лет.
Я опять заторчал. Но, надо сказать, в ребцентре кайф обламывают, это совершенно точно. Невозможно жить по-прежнему. Либо не торчишь, либо закалываешься напрочь. Потому что чувства все оголены. С наркоманами общаться уже невозможно: ты видишь всю эту манипуляцию, лживость и просто уже ненавидишь их. Мой день в «тэрче» сводился к одному — вырубить что-нибудь любыми путями, раскумариться, дожить до следующей дозы и все, ничего интересного. Я брал книжечку, шел в рощицу возле моей школы, повтыкивал там да читал. Библию пытался читать. Но из этого ничего не получилось…
Уж извини, что я все на сленге, но тут по-русски и не скажешь… Однажды Александр поехал в тюрьму к жене везти передачу. И по дороге решил заехать в ребцентр в Нижневартовске, про который ему рассказала знакомая. Это оказался монаровский центр «Феникс». «Монар» — польская система терапевтических сообществ, которая славится своими суровыми условиями. Помещение и инвентарь центру предоставлял город. С родителей брали всего тысяч по 5 рублей в месяц.
За это тех, кто находился в ребцентре больше полугода, вывозили на соцработы: бабушку похоронить бездомную, мебель перевезти из одной конторы в другую…
— В «Монаре» живут год,— говорит Александр.
— Жесткая дисциплина, культ чистоты, иерархия. И там есть такое мероприятие: прием в семью. Проходит оно раз в неделю два часа. Каким-то странным образом я в эти два часа попал.
И потом было еще много таких совпадений, которые объяснить логически невозможно. И мне сказали: «Либо сейчас остаешься. Либо больше сюда не приходи. Потому что торчал ты долго, и фиг его знает, нужен ли ты нам или не нужен…»
И я остался.
Ребцентры № 2 и 3, Нижневартовск, май — август
В «Монаре» Александр пробыл 4 месяца. Там он понял, что такое дисциплина и зачем она нужна.
— Не вынужденная, а самодисциплина,— уточняет Александр.
— Потому что система была жесткая. Там, если нарушаешь правило, давали дополнительные задания. Первые два дня я забыл полотенце в душе и забыл выключить свет в туалете. Чтобы работать с забывчивостью, мне дали носить с собой 16-килограммовую гирю. Гирю я забыл, мне дали блин 24 кг.
Я его прокатил, дежурный это увидел. Мне дали две гири 16-килограммовые. Еще копали могилы, чтобы хоронить дефекты своего характера. Набираешь пять предупреждений, пишешь отчет по дефектам характера. И в свободное время часа полтора, пока все смотрят телек, отдыхают, ты на заднем дворе копаешь ямку два метра на два и два в глубину. Потом, когда выкопаешь, вся семья собирается и хоронит твои дефекты характера. С речами, серьезно так. Курить разрешалось семь сигарет в день. Подкуривали мы по команде и тушили по команде. А я забычковал и в неурочное время покурил.
Это заметили. Меня лишили сигарет на неделю и впаяли «сваю». Там было рядом свайное поле. Что-то строили, потом бросили, и директор центра сказал, что там будет футбольное поле. Надо было эти сваи убрать. И вот, пока все отдыхают, берешь кувалду и рушишь сваи.
— Что ж ты не послал их всех? Ушел бы.
— А некуда уходить. И там никто никого не охранял, всегда был свободный выбор. Либо реабилитируешься, преодолеваешь себя. Либо — собрал вещи и вали. Какие проблемы…
И уходили, на первом месяце особенно, когда тяга накрывает, когда абстиненция. Детокса же там не было, насухую ломались в основном. Первые две недели, как приходишь туда, были тяжеловаты.
Выживали сильнейшие, по большому счету. Ну а если человек в сопротивление впадал, перестал соблюдать режим, его оттуда просили. А режим там был жесткий. Но так получилось, что кто-то стал воровать. Было собрание «семьи», и директор сказал: «Пока человек не признается, будете здесь сидеть». Всю ночь сидели, никто не признался. После ночи нас выгнали на свайное поле, рубили мы эти сваи. Никто не признался. И он принял решение: «Тех, кто пробыл меньше полугода, я выгоняю».
Я пробыл четыре месяца. Меня с другими выгнали.
— Сурово.
— В таких случаях нельзя прощать. И директор сказал: «Кто выживет, приходите через неделю». Я не вернулся. Потому что не выжил. Как только я выпадал из среды, где можно получать поддержку, меня сразу нахлобучивало. И в этом проблема таких вот реабилитаций.
Пока человек находится на выселках где-то, все вроде нормально. Но навыки жизненные, сколько бы он там ни просидел, не особо восстанавливаются. И как только он попадает обратно в социум, человек сталкивается с теми же проблемами, от которых уехал.
— Разве это не задача каждого ребцентра — восстановить навыки?
— Для этого надо, чтобы реабилитация была как минимум годичная. Полгода ты находишься в центре, потом начинаешь выходить в город: четыре дня в центре, два дома. Потом находишь себе работу. Ходишь туда, а ночевать едешь в центр. Это идеальный вариант — такое вот дозированное возвращение в социум. Кроме того, наркомания — болезнь неизлечимая. Но не может же человек всю жизнь провести в ребцентре. Нужны группы самопомощи. Суть выздоровления в том, чтобы человеку было у кого учиться жить трезвым. Пока наркоман пытается сам справиться со своей проблемой, это, как правило, тупиковый путь. Единицы из тысячи так могут вылезти. Нужна помощь одного зависимого другому. Лучший друг наркомана — это другой наркоман. Что в употреблении, что в выздоровлении. Там мы помогали друг другу мутить. А тут — не мутить. Принцип очень простой…
Александр вышел из «Монара», по графику поторчал пару недель, но, говорит, «как-то кайфа совсем уже не было». Зато он узнал, что рядом есть реабилитационный протестантский центр.
Переворот сознания, Тобольск, 11 сентября
Александр приехал туда, но после двух серьезных ребцентров идея просто молиться вслух и работать его не порадовала.
— Я пробыл там две недели и ушел. Уж как-то очень примитивно было для меня. Когда мне предложили вслух блажить: «Господи-Господи-ааа!» — меня это выстебало, если честно.
Я сказал, что рад, если это кому-то помогает, но это не мой путь. И ушел. И, естественно, заторчал. (Смеется.) Как нормальный торчок…
Но недолго. Недельку покололся, башню мне снесло нереально. Последнее, что я исполнил, «насадил» икону и пошел ее впаривать батюшке в церковь.
— Логично.
— Логично! Икона где должна быть? В церкви. Туда ее! Естественно, батюшка на меня посмотрел как на дурака. Сказал: «Пойдем, по- общаемся». Я часа два с ним проговорил. Молодой такой, хороший отец Ростислав, рыжебородый. И он предложил мне поехать в Оптину Пустынь пожить. Я согласился — а чего б не поехать в Оптину Пустынь, в самом деле?
Ну и поехал. И в городе Тобольске на перроне вокзала у меня произошел переворот сознания. Мама дала мне на дорогу только тысячу рублей, это все, что у меня было. Я вышел на перрон, смотрю: бегает наркоманка, водкой торгует. Мне наркоманку видно сразу — худая, вмазанная.
Я к ней подошел, говорю: «Есть чего?». Она говорит: «Есть, только в маленьких чеках и нет ни шприцов, ничего». То есть нюхать придется. И вот, хотя я все понимал и знал, что она мне впарит не вещество, а известку, все равно я отдал ей последние деньги. Естественно, она мне известку и продала…
Я ее вынюхал. И тут до меня дошло, что, несмотря на то что я все знаю, все понимаю, я все равно это делаю. И это и есть бессилие меня как наркомана перед наркотиком.
Мозг, сила воли — ничего это не работает. И у меня в голове что-то щелкнуло, как-то стало противно, грустно. Но все те знания, которыми меня напичкали в реабилитациях, благодаря этому случаю провалились из головы куда-то внутрь.
И стали работать. Это было 11 сентября. 12-го я выпил последнюю банку джин-тоника на Казанском вокзале. С тех пор — ничего, веду безгрешный образ жизни… (Смеется.)
Александр приехал к своим знакомым консультантам, которые сказали: «Какая Оптина Пустынь?! Ты гонишь. Убежишь оттуда через два дня. Иди вон, на группу ходи».
И он доверился им и пошел на группу самопомощи. Жить ему было негде, первую неделю он пробомжевал. Потом его приютил один выздоравливающий алкоголик. Семь месяцев они жили втроем в его «однушке», но Александр был совершенно рад своей раскладушечке, рад, что живет. Рад тому, что у него есть сто рублей в день, которые высылала мама. А потом он устроился работать ночным консультантом в крупный московский ребцентр и сразу написал маме, что больше деньги ему высылать не надо. Для него это было очень важно.
— Все, о чем я сейчас рассказываю, много раз было проговорено на сеансах личной и групповой психотерапии. Чем больше я узнавал, чем больше прорабатывал, тем мне становилось легче. Года через два меня совсем отпустило, ушло напряжение. И вопрос — употреблять или нет — уже не всплывал. Потому что употребление, это такой дешевый, беспонтовый путь попытки решения своих внутренних проблем.
И все, что мне давали наркотики, я достигаю теперь другими путями. Я помогал себе. Теперь помогаю другим. Еще когда я в «Полинаре» лежал, я хотел в мечтах быть консультантом. И я эту мечту осуществил. Я прошел много тренингов, учился. После ночного я стал дневным консультантом, а потом вырос до директора программ реабилитаций. Карьера, а то ж! Была мечта поступить в Литинститут. Туда я тоже поступил. Правда, учиться не получилось: надо было выбирать — либо работа, либо учеба. Никто бы меня на месяц на сессию не отпустил.
— И вот сейчас ты работаешь в ребцентре. К тебе самому приводят наркоманов… Или привозят?
— Привозят.
— Изменился наркоман за 10 лет?
— Дело не в наркомании. У нас полстраны зависимых людей. Кто- то уходит в экстремальные виды спорта, кто-то в секс или игровые автоматы. Алкоголизм и наркомания — это всего два частных случая в череде зависимостей. Суть не в том, на каком веществе человек торчит, а в более глубоких вещах.
Наркоманы не изменились. Меняются обстоятельства, вещества. Понятно, что такого, как раньше, сейчас нет. Мы попали в волну, когда наркотики были в неограниченном количестве. Сейчас наркосцена закрытая. В Москве колются каким-то г… аптечным. Может, те, кого привозят из регионов, более-менее похожи на тех старых наркоманов.
Но суть наркомании не меняется. Человек, невзирая на последствия, продолжает употреблять наркотик, чтобы решить свои проблемы. И в дальнейшем этот тупиковый путь сам становится основной проблемой. В мире ничего нового не произошло.
— Ну а все-таки: как бросить наркотики? Если в двух словах?
— Ага, в двух… Когда-нибудь я сочиню об этом повесть! И там я напишу так: «Прекращение употребления — это не событие. Это — путь».
«МК» № 188 от 26.08.2009
Для наркомана главное — не перестать употреблять наркотики, а научиться жить без них
Александр вышел за ворота лагеря в том же, в чем его взяли,— в трениках и майке. Паспорт был потерян сто лет назад. В кармане лежало 320 рублей и справка об освобождении. Позади — четыре года заключения и семь лет «торча». Впереди — один большой вопрос. Многие считают, что у наркомана может быть только одна проблема — как поскорее бросить наркотики. На самом деле бросить — это 21 день — столько длится детоксикация в стационаре. Проблемы начинаются потом.
Как жить, если нет семьи, дома, работы, друзей. Как жить, если перед тобой закрыты все двери…
Лене всего 20 лет с небольшим. Последние три недели она быстро угасает. Ее почти парализовало, она не может поднять руки, начала путаться речь. Ее мать Людмила в ужасе звонит по всем больницам и в «скорую». Но отовсюду приходит спокойный ответ: «Ваша дочь не является гражданкой России. Лечитесь по месту жительства». Единственным местом в Москве, где Людмилу с Леной не послали, оказался проект профилактики ВИЧ/СПИДа «Ясень».
— Все врачи, которым мы описываем симптомы, говорят, что у Лены инсульт! — говорит руководитель «Ясеня» Алина Максимовская.
— Но у нее нет российских документов, только украинские. Ее кладут в больницу, а на следующий день выгоняют. Все началось как раз с того, что Лену досрочно выписали из наркологички из-за отсутствия миграционной карты. Она «сорвалась», употребила что-то непонятное, ее тряхануло. Именно тогда нам позвонила ее мама. Мы направили ее в 1-ю инфекционку, оттуда ее выписали на следующий день. Говорят: «не выявлено инфекционных заболеваний»! И это несмотря на ее прогрессирующий гепатит С!
Но причина выписки в том, что Лена — наркоманка, и у нее нет разрешения на оказание длительной медпомощи, которое делают иностранцам. Мы связались с Департаментом здравоохранения, это разрешение ей сделают обязательно. Но только через две недели и в другую больницу. А Лена в очень тяжелом состоянии. Так обидно: имея все ресурсы, мы три недели не можем помочь…
Украинка. Наркоманка. Инсульт. Нет полиса, нет помощи. Город равнодушен к тем, кто упал.
— Ситуация с Леной объясняет, зачем нужна такая вещь, как «социальное сопровождение»,— говорит координатор проекта «Ясень» Петр Никитенко.
— Человек, который решает бросить наркотики, встает перед массой проблем. У него плохо со здоровьем и нет документов, как у Лены. Или его ищет милиция, он поссорился со всеми родственниками и друзьями и остался без работы и жилья. Если человек сам пойдет по кабинетам, его отфутболят, отошьют, потребуют какие-то справки. А у него ломка, его трясет, он депрессивный. Он не будет в состоянии этим заниматься. Значит, такому человеку надо помочь. Договориться о приеме у бесплатного врача, помочь оформить разрешение, сделать флюорографию и так далее. Иногда просто отвести за руку.
Четыре подтверждения за день
Две минуты ходьбы от метро «Ясенево», подсобка при поликлинике № 134 — это и есть «Ясень». Попадают сюда по-разному. И довольно часто после посещения кабинета № 111 этой самой поликлиники. Здесь находится кабинет забора крови при «Ясене» — одно из немногих мест в Москве, где можно бесплатно и анонимно сдать кровь сразу на ВИЧ, гепатит и сифилис.
На столе у заведующей — тетрадь приема. Я ее вижу вверх ногами, но если и прочитаю, греха особого нет. Персональные данные там не пишут, только цифры, даты и вымышленные фамилии — сплошь Ивановы. Но на каждом развороте среди синих строчек есть хотя бы одна пометка красным. Это пришло подтверждение из лаборатории: гепатит С или ВИЧ.
— Только вчера пришло четыре подтверждения,— говорит заведующая кабинетом Татьяна Медведева.
— То есть эти люди еще не знают…
— Да, они придут на днях за результатом, и мы проведем послетестовое консультирование. Это обязательно по закону — до и после анализа на ВИЧ разъяснить человеку все вопросы и успокоить его.
— И долго вы можете так разъяснять?
— Иногда до часа. О мастерстве «ясеневских» медсестер уже 10 лет ходят легенды. Говорят, они могут взять кровь из такой вены, что уже и сам человек найти не может. Поэтому адрес кабинета передается из рук в руки. Люди специально едут сюда из Подмосковья (из Дедовска приезжала целая группа). За последнее время были замечены жители Иркутска и Волгограда, много — из Средней Азии и с Кавказа. Молодая девушка ходила сдавать анализы на ВИЧ целый год — бывший парень зло «пошутил» при расставании. А одного мужчину в кабинете запомнили, потому что до результатов анализа он кричал: «Убью суку, если вдруг что!» — а после результатов от радости рухнул на колени прямо в кабинете.
— А мы ему говорим,— вспоминает старшая медсестра Алевтина Ходасевич,— ее-то за что убивать? Не предохранялся — значит, и твоя ответственность есть. Впредь будь осторожней.
— До 30% наших клиентов,— говорит Татьяна Георгиевна,— не только из других районов Москвы, но и из других городов и даже республик. Бывает, совсем человек по-русски не говорит, тогда он с переводчиком приходит. Мы всех примем. Единственное, не возьмем выпившего, пригласим его прийти потом. Ежегодно кабинет посещают более 500 человек. И если ВИЧ обнаруживают у 25–30 человек, то гепатит С — у каждого пятого (!).
— Примерно треть наших посетителей — это наркопотребители,— продолжает заведующая.
— Но, по нашей статистике, до 60% новых случаев ВИЧ приходится на половой путь. Молодежи к нам приходит очень много. Уже были случаи ВИЧ у 89-го года рождения, очень много — у 88-го. Но есть несколько человек и под 60 лет. Муж, к примеру, вернулся из заключения, жена пришла обследоваться — ВИЧ. А ей 58.
— И тогда?
— Тогда человеку нужна информация. И мы после консультирования направляем его через двор направо — в «Ясень»…
Чужой в своем городе
Десять лет назад «Ясень» создавался именно для профилактики ВИЧ/СПИДа. Здесь проводятся очные и телефонные консультации, группы самопомощи и Школа пациента для тех, кто принимает противовирусную терапию (аналог Школы пациента для людей с диабетом). Но с самого начала было понятно: проблемы людей редко ограничиваются вопросами здоровья. Особенно когда речь идет о человеке, который долго употреблял наркотики. Так постепенно и возникло направление «социальное сопровождение».
— Как-то в Туле на тренинге,— рассказывает Петр Никитенко,— я проводил для специалистов интерактивную игру «Чужой город». Людям даются условия. Вы в незнакомом городе. У вас нет денег, жилья и возможности работать по специальности. Что вы будете делать?
Что характерно, участковые, которые были на тренинге, сказали: «Не, ну если нельзя работать по специальности, в таких условиях остается только криминал!». Психологи и социальные работники все-таки решили, что можно для начала пойти работать грузчиком… Но все сошлись на том, что это реальный ужас. Вот так и с теми, кто долго употреблял наркотики. Понятно, что до человека, у которого медовый месяц с наркотиками, мы достучаться не можем. В «Ясень» приходят в отчаянии, когда уже все. Когда человек по-настоящему хочет бросить. Он понимает, что дошел додна, у него, кпримеру, мертвеет рука и никого из близких вокруг. В своей среде он нормально справляется. А в социуме — уже нет.
Мы — последняя открытая дверь. Наша задача — выяснить, что можно сделать, договориться со специалистом, проверить, доехал ли человек, и если надо, поехать с ним… Эта открытая дверь иногда стоит нараспашку до 10 часов вечера. Приходят дискордантные пары (у одного партнера есть ВИЧ, у другого — нет), заходят мигранты.
— У нас тут много рынков. И вот бывает придет человек — у него и ВИЧ, и туберкулез, и «торчит»,— говорит Никитенко.
— Он не знает, что делать, ему плохо.
— А что вы можете сделать в такой ситуации? К примеру, он хочет завязать с наркотиками.
— В наркодиспансере № 12 есть врачи, которые примут бесплатно и анонимно. Если человек «на кумарах», можем вместе с ним поехать, чтобы милиция по дороге не прицепилась. Сами к врачу они обращаться не будут. Потребители привыкли, что человек в белом или в погонах — враг. Как и все остальные привыкли считать, что наркоман — слабак и преступник.
Сделать все и не сорваться
Частые посетители «Ясеня» — люди, вернувшиеся из заключения. Сегодня в России не существует системы реабилитации даже для освободившихся несовершеннолетних. А ведь помощь нужна и вполне взрослым людям. Человек, который отсидел 10 лет, возвращается в совершенно изменившийся мир. Он не знает даже, куда карточку в метро прикладывать, а тут надо решить проблемы со здоровьем, документами, жильем, работой. И еще и за наркотиками не побежать.
— С зонами у нас постоянный контакт,— говорит Алина Максимовская.
— Общими усилиями нам удается прямо там оформлять людям противовирусную терапию. Оттуда нам звонят регулярно с какими-то вопросами по ВИЧ, наркотикам, туберкулезу. У нас в офисе на стене иногда записано: такой-то выходит тогда-то, надо ждать. Потому что часто люди, освобождаясь, первым делом сразу едут сюда. И это лучше, чем поехать к себе в район, там встретить дружка, взять по пиву, а потом — понеслась! — старая доза и передоз. Передоз после освобождения, кстати, частая вещь… Поэтому мы и начали заниматься социальным сопровождением людей, вернувшихся из заключения. Мы и вакансии вместе с ним посмотрим в газете, и поможем красиво резюме написать. Было даже — на экзаменах ответы слали.
…А вот тебе, кстати, человек лучше расскажет. Это Саша — один из наших бывших частых посетителей.
В этот момент в комнату для консультаций зашел молодой человек. Я удивилась. Если бы не последняя фраза про частых посетителей… Загорелый, широкоплечий. Самоуверенный. В пальцах он крутил ключи от машины.
— Да-а, я вышел тогда в чем меня забирали — в трениках и майке,— Саша сел на стул, вытянув ноги на полкомнаты. В голосе у него слышалась легкая ирония, как будто речь шла не о нем, а о каком-то другом человеке. В каком-то смысле так и оказалось.
— В кармане лежало 320 рублей и справка об освобождении. Позади — четыре года заключения и семь лет «торча». Впереди — один большой вопрос… Ничего бы не случилось, если бы он страшно не напился на дне рождения у племянника. До этого он и не пил, а тут такой повод. Было Саше тогда 17 лет.
— Под действием алкоголя я совершил преступление. Меня посадили, я просидел 2,5 месяца и был отпущен под залог. Я вышел совершенно убитый. Я, такой весь хороший, из хорошей семьи — и из тюрьмы! До этого я думал, что такая вещь, как тюрьма, меня коснуться не может. В таком состоянии я работал и ждал суда. Перед судом, будучи сильно «на измене», я употребил наркотики и подумал: «Осудят — все равно не смогу в тюрьме продолжать. Не осудят — брошу на радостях». Но получилось так, что не осудили. Но и не бросил…
Спустя 7 лет Александр ехал лечиться от наркозависимости уже второй раз. Он приехал с мамой в больницу, но вышла заведующая и сказала, что они его не примут.
— А не примут потому, что пришли результаты моих анализов. И у меня — ВИЧ. Она сказала мне это в лоб. Да еще при маме. Это я сейчас знаю, что врач не имела права: а) не брать меня на лечение из-за ВИЧ; б) сообщать мой диагноз посторонним; и в) гово- рить мне это вот так. То есть она трижды нарушила закон. Но тогда я этого не знал. Меня кумарило — и тут такая информация! И еще маме сказали…
В общем, когда я вернулся домой, то решил увеличить дозу. Как раньше говорили: «Лучше быстро сгореть, чем долго тлеть». И что-то не сгораю полгода, год… Так до 2001 года. И тут я совершаю повторное преступление, за которое мне грозит от 8 до 12 лет…
Шаг за «Шагами»
Поначалу в лагере Александр, как он говорит, «не понимал своего счастья». Но примерно через год к нему пришло осознание, что можно жить с ВИЧ. И можно жить без наркотиков. Он стал читать, заниматься спортом, хотя до заключения не мог подтянуться ни одного раза. Саша понял, что, если сейчас что-то не поменяет, этого за него не сделает никто.
— Я отсидел полсрока и вышел по УДО через 4 года. Ближе к освобождению я начал думать, что мне делать с ВИЧ. Кто-то в лагере выписывал «Шаги» (журнал для людей, живущих с ВИЧ.— А.К.), и там я прочитал о «Ясене». Я запомнил название и после освобождения начал усиленно его разыскивать… Он искал его месяц и однажды приехал. После этого он стал приезжать каждый день. Александр запомнился всем одной особенностью — он все время молчал. За целый вечер он мог не произнести ни слова. Через год он произнес первую длинную фразу: «Я ручки дверные принес. Прикрутить?».
— В первое время я реально всего боялся,— вспоминает Саша.
— Боялся сказать девушке комплимент, боялся сказать начальнику, что не могу выйти на работу. Жутким трусом был. Александр ездил в «Ясень» на протяжении двух с половиной лет, но все это время он принципиально не уточнял, что у него происходит со здоровьем.
— И это несмотря на то, что умерли уже двое из тех, кто освободился одновременно со мной! Но два года назад вдруг все посыпалось — я женился и быстро развелся, потерял работу. Пришел в «Ясень» типа пожаловаться, а Алина меня спрашивает: «А ты здоровьем-то зани- маешься? Нет?! Ну ты и свинья…». И так меня эта «свинья» задела, что я поехал в МОНИКИ. И вовремя. Оказалось, что мой иммунный статус — всего 178 клеток. (У человека с неповрежденной иммунной системой он составляет 800–1200 клеток. Снижение иммунного статуса до 200 клеток создает угрозу для жизни.— А.К.) И мне сразу назначили терапию… Совершенно подавленный, Александр пришел в «Ясень» на Школу пациента.
— Прихожу к консультанту, говорю грустно: «Ну что, пошел отсчет…». А она говорит: «Да ты что! Я вот, например…» — и рассказала, что и как она принимает. Меня это очень поддержало. И сейчас я, правда, принимаю по 9 таблеток в день, но зато и иммунитет почти поднял до нормы…
Сегодня Александр организовал свое дело, учится в вузе и уже помогает другим людям, оказавшимся в его ситуации, если кому-то нужна консультация. А четыре года назад он вышел за ворота лагеря…
«МК» № 138 от 29.06.2009
Я совершенно не собиралась когда либо писать о заместительной терапии. Мне казалось, что все и так понятно — Европа сошла с ума. Метадон — наркотик? Да. Вылечить наркотиком наркозависимость невозможно? Невозможно. Ну и все… Ты, Голландия, как хочешь, а у нас свои мозги. И тут мне звонят и приглашают на Украину смотреть программу заместительной терапии. Сказать, что я удивилась, не то слово. Но особенно меня потрясло, что програма там работает уже пять лет. А я-то и не знала! И я поехала не столько писать о заместительной терапии — плохо это или хорошо — а понять: почему Украина не видит очевидных вещей, которые я вижу. И приехав, поняла, что нет в отечественной наркологии другой такой темы, вокруг которой нагородили бы столько вранья.
ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПО КАЙФУ
Почему в России отказываются отучать наркоманов колоться?
В этом году Украина может отметить юбилей — 5 лет метадоновым программам заместительной терапии при наркомании. Да-да, метадон давно применяют в Белоруссии, Молдавии, Грузии, странах Балтии — во всех бывших советских республиках, кроме Таджикистана и РФ. Более того: Россия — единственная европейская страна, в которой нет программ заместительной терапии.
Уже в 65 странах мира с высоким уровнем опиоидной наркомании они существуют уже 40 лет. Вот и наши ближайшие соседи не стали делать большие грустные глаза при слове «метадон» и теперь пожинают плоды своей дальновидности. Участники программ заместительной терапии возвращаются в семьи, ищут работу, криминальная активность среди них снижается в разы. А ведь речь идет о людях со стажем употребления опиатов до 20 лет..
…10 часов утра. Около стеклянных дверей приемного отделения киевской наркологической больницы «Социотерапия» небольшая очередь. На стене напротив — большая надпись на украинском: «Не все люди — алкоголики и наркоманы. Но все алкоголики и наркоманы — люди».
Здесь находится «сайт» — место, где участники программы заместительной терапии получают таблетки метадона или бупренорфина. Совсем молодых в этой очереди нет. Большинству — лет 30, есть под 40 и старше. Каждое лицо — биография. Кто-то опирается на палку. Перед нами прошла внутрь мать с маленьким ребенком на руках. Крайние в очереди — блондинка в возрасте и тихий мужчина с седой щетиной на щеках.
— Конечно, это лучше, чем наркотики,— говорит женщина.
— Год назад мой сын плакал, цеплялся за ноги, когда мы уходили из дома. Потому что он знал: мы пропадем дня на три. Сейчас я с утра прихожу сюда и все остальное время провожу с сыном. Я принимаю здесь таблетку, и мне не надо потом весь день что-то «мутить»…
Очередь быстро двигается. Двадцать минут — и мы в предбаннике. Без очереди пройти невозможно. Препарат к утру отпускает, и людей начинает «морозить». Поэтому народ стоит слегка на нерве и перед дверью в кабинет врача уже начинает стучать копытом. В кабинет я вхожу с Павлом Куцевым. Это журналист, ему 48 лет, поседел на опии. В программу он уже полтора года ходит с женой Яниной, главредом газеты для наркопотребителей «Мотылек».
— Иногда говорят, что заместительная терапия — это легализация наркотиков,— говорит Павел.
— Нет. Это легализация наркоманов! Потому что наркомания — это такой клубок проблем! И на заместительной терапии тебе предлагают начать их разматывать. А потом начать думать об абстиненции. Потому что если наоборот — сначала переломаться и держаться, стиснув зубы, то еще вопрос — смогу ли я их размотать… В кабинете нас принимает медсестра. Она должна оценить состояние пациента, выдать ему препарат, проследить, чтобы лекарство было проглочено (иногда для верности таблетки размалывают стаканом), и зафиксировать все в журналах. Медсестра отсыпает из пузырьков три таблетки и с помощью сложенной бумажки высыпает их Павлу прямо в рот. Он запивает их водой и показывает сестре язык.
В смысле — пусто. Сестра кивает, а нам в спину уже дышит следующий. Славе 29 лет, полтора года на ЗТ. За это время он пытается наверстать все, что было упущено за почти 15 лет употребления: работа, учеба, семья.
— Я лечился везде. Я ездил в Москву на реабилитацию в очень дорогой центр. Сорвался, сойдя с самолета. После лечения в Одессе продержался больше — 5 месяцев. На ЗТ я колоться перестал. Все друзья по наркотикам пропали, думаю снижать дозу и уходить в неупотребление. Сколько бы человек ни ходил на ЗТ — и 5 лет, и 10, он придет в реабилитацию. Потому что он развивается. А выход там же, где вход.
Рука с тремя пальцами
В России о метадоне говорят или с недоумением, или с негодованием. Происходит это оттого, что мало кто видел, как это работает и для кого. Во всем мире существует категория наркозависимых людей, которые не могут удержаться в традиционном лечении и реабилитации. И причины тут разные. Одна из основных — недоступность реабилитации в принципе. Как сказал один наркозависимый, «ребцентры в России можно пересчитать на руке, на которой 2–3 пальца». На один бесплатный приходится пяток платных и очень дорогих.
Вторая причина — возраст и образ жизни человека. Передо мной статистическая таблица участников программы ЗТ на Украине. Киев — 55 человек. Средний возраст — 32 года, стаж употребления — 13 лет, из них с ВИЧ — все 55 человек, с гепатитом В или С — 53, с туберкулезом — 18. Одесса — 55 человек. Средний возраст — 40 лет, стаж употребления — 20 лет, из них с ВИЧ — 38, с гепатитами — 20, туберкулез у 12. Запорожье — 10 человек, средний возраст — 37, стаж — 19, ВИЧ, ге- патиты — у всех, 2 — с туберкулезом…
Стакой историей болезни человека не возьмут ни в одну реабилитацию. Программы ЗТ — для них, для людей, перед которыми спасовали все больницы и клиники и которые сами пасуют перед обычной жизнью. Они по полтора-два десятка лет бегут в колесе «достать деньги — уколоться — достать деньги — уколоться…». И «достать деньги» — это часто значит «совершить кражу». «Уколоться» — это «передача инфекции» и «передозировка».
— С чем у людей ассоциируются наркотики? — спрашивает Павел Куцев.
— Каждый скажет: смерть, преступления, брошенные дети, инфекции, асоциальный образ жизни. А теперь возьмите человека на заместительной терапии. Он не умрет от передозировки. Не участвует в криминале. Восстанавливает связи с семьей. Он получает возможность лечить ВИЧ, туберкулез и гепатиты. Кроме того, он больше не употребляет наркотики внутривенно и, значит, уменьшает риск распространения этих инфекций. ЗТ снижает самые страшные последствия наркомании.
— Препараты ЗТ, как и героин, относятся к группе опиоидов, но отличаются от него по воздействию,— поясняет координатор Евразийской сети снижения вреда Дарья Очерет.
— Когда метадон назначают вмедицинских целях, то он не дает эйфорического эффекта. При должной дозировке он не вызывает нарушения координации и внимания, не оказывает токсического воздействия на ЦНС. Во многих странах пациенты программ приезжают в клиники на собственных автомобилях. Метадон действует в течение 24–36 часов, в отличие от героина, которого хватает на 6–8 часов. Поэтому прохождение курса не мешает учебе, работе, способствует восстановлению семьи… Когда человек решает прийти на программу ЗТ, ему в течение нескольких дней подбирают индивидуальную дозу, которая позволяет находиться в нормальном состоянии и не нуждаться в «уличных» наркотиках. В этом и состоит разница между наркотиком, доза которого постоянно увеличивается, и медицинским препаратом, количество которого всегда одно и то же и выдается врачом. При этом употребление препаратов ЗТ практически исключает употребление «уличных» наркотиков: они просто перестают действовать. Многие участники пробуют «догнаться» и понимают — «не цепляет».
Эдик Тимашов из Шостки — это сплошная прелесть. Передвижной театр одного актера. При весьма серьезной внешности — бездна милого юмора и энергии.
— Начав программу, каждый начинает экспериментировать. Я тоже такой по жизни экспериментатор. И через месяца полтора решил попробовать — взял стакан мака на троих (имеется в виду маковая соломка — более популярный на Украине наркотик, нежели героин.— Авт.). Двое убились. Мне — никак. С тех пор не пробую. Я сам из первых 20 пациентов, которые пришли на ЗТ в нашем городе. Мы были по уши в мифах, что с метадона поедет крыша, что «прощай, печень», что спрыгнуть сложно. Короче, Нового года не жди, не встретишь. И вот прошло время. Мы были люди без будущего! Мы все на ширке по 20 лет, по 10 лет в тюрьме. Среди нас не было таких, у кого меньше 5 «ходок». И за полтора года в программе из 20 человек больше не сел никто! Правоохранительные органы потеряли нас из поля зрения.
— Мы раньше могли встретиться только в бегах, где-то в деревне, на хате, с обрезом,— Эдик не может удержаться и показывает бегущего под пулями человека.
— А тут — трое вернулись в семьи, ходят с колясками,— Эдик качает воображаемую коляску.
— Ты не понимаешь, что это такое! Для человека, у которого вся жизнь была — тюрьма и мак! А теперь мы можем жить спокойно, встречаться. Я раньше под ширкой — мне хорошо, я у телевизора. Или мне плохо, я потный, вонючий — опять у телевизора. И так максимум год, до приезда «мусоров». На данный момент я глава правления благотворительного фонда помощи наркопотребителям «Вектор допомоги». Это же — не «на шару» дают наркотики. Случайные люди сюда не попадают. Для них это шанс спрыгнуть…
Не наказание, не награда
Человек должен иметь выбор. Именно поэтому во всем мире программы ЗТ существуют параллельно с профилактическими программами, больницами, ребцентрами, снижением вреда и сообществом АН. В ряде стран программы ЗТ выбирают не больше 20–40% наркозависимых. Остальные предпочитают группы АН и реабилитацию. Да и попасть на ЗТ не так просто.
— Заместительная терапия — это не наказание, чтобы запретить людям колоться,— говорит украинский нарколог, д.м.н. Леонид Власенко.
— И не награда. Туда приходят люди, которые хотят прекратить жизнь, связанную с инъекциями. ЗТ нужна людям, для которых это вопрос жизни. Они могут не дожить до следующего дня. И программы очень эффективны при социальном сопровождении. ЗТ — не только метод остановить эпидемию ВИЧ, но и помочь людям восстановить свою жизнь: вернуть документы, семью, работу, получить пособия, решить правовые проблемы. И конечно, ЗТ вводят для мотивации лечения ВИЧ и туберкулеза. У пациентов в программе высокая приверженность лечению. То есть они не пропускают прием лекарств и сдачу тестов, потому что находятся под постоянным до- глядом врачей.
— Не только врачей, но и милиции. Сотрудники МВД периодически обвиняют ваши программы в утечках препаратов.
— Совсем недавно в Харькове за торговлю наркотиками арестовали всю милицейскую верхушку. Лидером там был замначальника ОБНОН МВД в Харьковской области. А начальник отделения криминальной милиции по делам несовершеннолетних МВД города Харькова организовывал сбыт. Это к вопросу, стоит ли им верить. И именно в Харькове милиция два месяца терроризировала наши программы…
Еще бы. По подсчетам украинских специалистов, в результате работы программ ЗТ за 2006–2007 годы наркобизнес лишился около 27 миллионов гривен прибыли.
— Наркоман в день платит за наркотики 30–50 долларов,— говорит Владимир Менделевич, завкафедрой медицинской и общей психологии Казанского ГМУ и эксперт ВОЗ.
— Находясь в программе заместительной терапии, люди не покупают наркотики, и в год 100 участников ЗТ лишат наркобизнес миллиона долларов. При этом стоимость курса лечения метадоном одного пациента обойдется государству в 480 долларов в год. Именно поэтому в программах ЗТ участвует уже миллион человек в 65 странах, в том числе — мусульманских, таких как Иран и Афганистан. В одном Китае — 500 метадоновых центров.
СПРАВКА «МК» В 2004 году ВОЗ, Объединенная программа ООН по ВИЧ/СПИД (ЮНЭЙДС) и Управление ООН по наркотикам и преступности (УНП) признали ЗТ «одним из наиболее эффективных видов фармакологического лечения опиоидной зависимости». Метадон и бупренорфин решением ВОЗ включены в «Список основных лекарственных средств, необходимых для обеспечения минимального стандарта охраны здоровья во всех странах».
«Сыну главное — чтобы я была дома»
— Жаль, что программы начались на Украине так поздно,— говорит Ольга Беляева из Днепропетровска.
— За это время многие перешли на стимуляторы, а это полтора-два года — и инвалид. А скольких уже нет на свете… Ольге 36. У нее взрослый сын, ослепительная улыбка, два высших образования и почти 20 лет наркостажа за плечами. Она прошла все известные методы лечения и две клинические смерти. Сегодня она на ЗТ. Ольга очень сильный, энергичный человек, но тяга — она сильнее. Сначала ты употребляешь наркотик, потом он употребляет тебя.
— Очень хорошо находиться в ребцентре, в четырех стенах,— говорит Оля.
— Но ты выходишь, и на тебя наваливается жизнь со всеми ее проблемами. А в памяти — огромное количество поступков, которые накопились во время торча… Чтобы не вернуться в употребление, не инфицироваться, восстановить семью, я и пошла на ЗТ.
— Сколько лет должно пройти, чтобы человек решил свои проблемы и задумался о полной свободе от наркотиков?
— Кому-то нужен год, кому-то 5, кому-то вся жизнь. А сколько лет надо колоть инсулин? Наркомания — это не распущенность, это хроническая болезнь. Никто из нас не хотел быть наркоманом.
— А сын знает, что ты ездишь по утрам за бупренорфином?
— Моему сыну все равно, что за таблетку пьет утром его мама. Он знает, что я получаю медицинскую помощь. Ему надо, чтобы я была дома, ждала его прихода, кормила вечером и говорила с ним о его делах…
Москва — Киев. «МК» № 240 от 26.10.2009
