Когда практик начинает писать статью, т.е. пробует сделать свой опыт материально овеществленным, он неизменно сталкивается с определенными трудностями, поскольку разговорная речь отличается от письменной, и рассказать о своей работе несоизмеримо легче, чем написать о ней. И я в данной работе не избежала подобных сложностей. Как передать энергию, азарт, боль, тревогу, агрессию словами? Ведь я собираюсь повествовать о глубинной терапевтической работе с наркозависимыми, контингентом, однозначно признанным целой плеядой специалистов весьма сложным для длительной терапии. Четырнадцать лет практики позволяют мне делать какие-либо выводы, предлагать различные идеи, оспаривать некоторые точки зрения. Но мне хочется передать еще и чувства, а не только размышления.
Демиург в переводе с греческого означает народный труженик. Более точно мою профессию не назовешь. Я занимаюсь психотерапией с наркоманами в государственном учреждении, в обычном наркологическом стационаре г. Рязани, последние семь лет в должности психолога-методиста, а значит, воспитателя, бессменного супервизора и поддерживающей фигуры для молодых и дерзких специалистов. А главное, в моей профессии существует Клиент —современный российский наркоман с низкой мотивацией к излечению, агрессивный, растерянный, отчужденный…
Большинство из них приходят, чтобы снять абстиненцию и продолжить употребление наркотиков после недолгого перерыва. Но есть немногие, которые остаются в психотерапии, о них и пишу. О них, о терапевтах, о процессе, об особенностях трансформации — индивидуации на том отрезке пути, который приходится пройти вдвоем. А также о том, с чем и с кем придется столкнуться на этой дороге.
Мне сразу придется принести предполагаемому читателю извинения за порой резкий тон, неизящные выражения, безапелляционные суждения. Так получается помимо сознания — когда описываешь непосредственно содержание работы, чувствуешь себя ветераном войны, создающем мемуары в назидание молодым.
Перефразируя популярную поговорку, скажу: есть три вещи, в которых разбирается каждый: как воспитывать детей, как лечить простуду и третья, чуть менее популярная,— как лечить наркоманов. И вдруг мне предложили поделиться своим опытом по поводу последнего. Конечно, я бы предпочла рассказать, как лечить простуду. Все, о чем я буду говорить ниже —это лишь практический опыт и рассуждения о нем. Я допускаю, что существует множество взглядов на эту проблему, многие практики достигают успеха, основываясь на совершенно иных концепциях, используя другие практические действия. Полагаю, что это зависит от личности терапевта. Не секрет, что методы, успешно зарекомендовавшие себя как блестящие, порой сияют только в руках автора. Но вопрос влияния личности терапевта на успех терапии здесь обсуждаться не будет. Я расскажу об опыте своего учителя, опыте коллег, своем опыте, и при этом постараюсь быть предельно честной и откровенной.
Теперь я коротко отвечу на несколько вопросов, хотя здесь мне их никто и не задавал. А вдруг зададут? В этом отношении я тоже, как и наши клиенты, человек тревожный, хочу многое предусмотреть.
Как часто встречаться, и какова продолжительность сессий? Оптимально, на мой взгляд, три раза в неделю пер-вые 1,5—2 года. Затем можно реже, у клиента появляется множество других занятий, кроме, как ходить к терапевту. Дело-то молодое! Возникают увлечения, знакомства.
Продолжительность встреч обычно нарастает постепенно, первые 2-3 месяца больше 30 минут клиент не выдерживает. Позже «догоняем» до традиционных 50—60 минут.
Специфика работы с ВИЧ-инфицированными. Ее просто нет, этой специфики. Любой клиент может чем угодно заболеть. Могу сказать только одно — если вы неспособны откусить мороженное после ВИЧ-инфицированного, держитесь от него подальше. С архаичным страхом заразы работайте со своим аналитиком, а уж потом выходите к клиенту. Иначе он почувствует ваше беспокойство и воспримет его, как отвержение. Ну, пожалуй, если у меня насморк, я надеваю маску — такой дивный возникает материал! Терапевт в маске! Клиенту тоже можно предложить маску и воспользоваться ситуацией, чтобы пообщаться «без лиц». С больными СПИДом обязательно говоришь о смерти, конечно. Следовательно, эта тема должна быть проработана лично.
Сновидения наркомана. Ничем не отличается от работы со сновидением кочегара или сновидением нанайца. Но первые полгода, а то и дольше, я клиенту сны не интерпретирую, еще не выросли зубки, которыми он смог бы прожевать полученное. Просто побуждаю рассказывать, рисовать, описывать. И его интерпретацию не прошу, по той же причине — не перекармливать информацией, не стимулировать избыточное фантазирование, которое способствует различным страхам и аутизации мышления.
Пришел в состоянии наркотического опьянения. Как пришел, так и уйдет. Я готова работать с образом наркотика в его душе, но совсем не чувствую готовности встречаться и взаимодействовать с реальным химикатом. Из подсмотренного: Пьяный дядька, простой такой, пришел на прием к моему учителю. Между ними возникает интересный диалог, а дядька пьяный, как говорят, в хлам. Психотерапевт: «Я не могу разговаривать сейчас с вами, мы на разных позициях, не поймем друг друга!» Дядька: «Ммм???» П.: «Чтобы понять друг друга, или тебе надо протрезветь, или мне напиться». Дядька (оживляется): «Так напейся, Сергеич, давай я тебе налью!»
Наркоман, конечно, нам ничего не предложит, будет скрывать, подозревать в зависти и пр. Поэтому, чтобы не уподобляться его родственникам, которые начинают злиться, допрашивать, читать нотации, я вежливо отказываю во встрече, без объяснения причин.
Объясниться можно позже, когда клиент протрезвеет. Свое отношение к ситуациям подобного рода прорабатываю на супервизии.
Не пришел и не позвонил. Сама позвоню.
Очень многому, кстати, можно научиться у детских терапевтов. Что для нас регрессия, для них — нормальная возрастная стадия. Поэтому они часто могут помочь в вопросах на тему, где уже начинать волноваться, а где повременить.
Ну, все, я иссякла. Как всегда, есть ощущение, что не сказала и малой доли того, чего хотела. Не знаешь, как закончить, чтобы изложенное не выглядело оборванным, лишенным логического завершения. Пусть это сделают Стругацкие, которые помогали мне все это время.
«Перспективы ослепляли нас. Туманные, неясные, но ослепительно радужные. Дело было не только в том, что впервые в истории становился возможным уверенный контакт с негуманоидами. Человечество получало уникальнейшее зеркало, перед человечеством открывалась дверь в совершенно недоступный ранее, непостижимый мир принципиально иной психологии…».
А. и Б.Стругацкие, «Малыш».
«Да, видно, нелегко ему здесь пришлось. Планета старательно жевала и грызла человеческого детеныша, но, видимо, привела-таки его в соответствие с собой».
А. и Б.Стругацкие, «Малыш».
Соматика и психосоматика, нудные многочисленные жалобы—так соблазнительно соскочить на привычные рельсы, мол, внимания просят клиенты. Но они болеют взаправду. Болеют часто, долго и упорно. Пропускают сессии, шмыгают носом, ковыряют болячки, ежатся и порываются уйти пораньше. Им плохо. Можно, конечно, открыть книгу из серии «Пойми, о чем говорят болезни», найти симптомы и проинтерпретировать их клиенту. Таким образом, вы породите множество материала для работы, терапевтическая ценность которого невелика. Психологически значимы не отдельные симптомы, а болезненное состояние в целом. Бурная манифестация соматики в терапии указывает на мощность процессов трансформации, происходящих внутри. Эта трансформация не только на психическом уровне, но и физиологическая перестройка. Одна опытная доктор-невролог придумала замечательную метафору, для объяснения многочисленных болезней наркоманов: они приживаются, как пересаженные цветы. А пересаженные цветы, как известно, долгое время никнут и вянут.
Коль скоро этап болезней неизбежен, и клиент, несомненно, будет по этому поводу тревожиться и злиться, надо как-то реагировать. Иногда их, болящих, жаль, иногда они раздражают, иногда поддаешься собственной паранойе —не диверсия ли это против терапии? Нет, я считаю, что телесные страдания — необходимое условие инициации, и активизация соматического неблагополучия сигнализирует о вхождении на этот сложный этап. На поверхности клиент демонстрирует потребность в сочувствии, практической помощи, советах, иногда требует послаблений, каких-либо льгот в рамках сеттинга. Но его Самость, жаждущая развития, ожидает от терапевта компетентной сильной поддержки. На этом этапе мы становимся старейшинами племени, наблюдающими за инициируемыми. Внимательное изучение ритуалов инициации в истории человечества показывает, что только внешне испытания проживаются инициируемым в одиночестве. Реально существует невидимая поддержка старших, проявляющая себя лишь в ситуации опасности для жизни. Но инициируемый должен считать, что он один на один с препятствиями.
Обсуждая с клиентами их страдания, я подчеркиваю, что трансформироваться больно, этой боли невозможно избежать, если стремиться к глубоким изменениям себя. Больно гусенице, когда она уже обмоталась шелком, больно одуванчику обдирать, прорастая, нежные лепестки о жесткий асфальт, больно змее сбрасывать кожу — наверное, больно, хотя никто из них не стонет и не останавливается, несмотря на риск. Все обряды инициации сопровождаются болезненными вторжениями, ранениями, порой пытками. Иногда инициируемые кричат. Обычно это прощается, но не считается настоящим успехом. Для перехода на более высокий уровень, важно прожить боль, стиснув зубы. Всю боль, начиная от абстиненции («ломки») и обязательного посещения стоматолога, заканчивая болью принятия себя. Он может и должен говорить вам о том, как ему больно и невыносимо, пищать сколько угодно, потому что на этом этапе вы — его поддерживающая сильная часть, содействующая изменениям, и можете помогать ему переносить и удерживать переживания. И в то же время, именно ваша задача — призвать его к мужеству и терпению. Препятствия не длятся бесконечно.
Он пришел к вам за подлинными изменениями, ему нужны будут сила, воля и свобода. Ему будет трудно. Меня не устраивает концепция терапии зависимостей, при которой предполагается «дотянуть» клиента до невротического уровня (неизвестно, каким образом), и потом работать, как с невротиком. Еще меньше меня устраивают призывы помочь наркоману снизить притязания и функционировать на минимальном, почти инвалидном уровне, ни к чему не стремясь, ничего не желая. Я считаю бесчеловечным регулируемую выдачу наркоманам наркотиков в течение всей жизни, хотя этот способ и признан экономически целесообразным в ряде европейских стран. Это обрекает их на существование в клетке внутренней тюрьмы, без надежды на освобождение. Я верю в Самость. Я верю в то, что человек рожден, чтобы быть сильным и здоровым. Я знаю, что у каждого из живущих есть потребность в полной реализации себя, и, удовлетворяя эту потребность, мы становимся свободными. Долгий, жестокий, болезненный путь, препятствия, враги, потери. Только так. Свобода стоит трудностей. Если терапевт сам не верит в безусловную ценность свободы, вряд ли он сможет сопровождать наркомана на пути его индивидуации.
«— Нет, — сказал Малыш, — у меня много вопросов к тебе… Но я не буду сейчас спрашивать. Сейчас плохо. Ты не можешь ко мне, я не могу к тебе, слов нет. Значит, узнать все про меня ты не можешь. Значит, не можешь уйти. Я прошу тебя: думай, что делать. Если сам не можешь быстро думать, пусть думают твои машины в миллион раз быстрее. Я ухожу. Нельзя размышлять, когда разговариваешь. Размышляй быстрее, потому что мне хуже, чем вчера. А вчера было хуже, чем позавчера».
А. и Б.Стругацкие, «Малыш».
Для понимания различных аспектов наркозависимости — срез модель посвящения, нужно шаг за шагом пройти все элементы, которые изначально привели нас к размышлению над этой проблемой.
Мое общение с наркоманами было связано с психотерапевтической практикой, и я столкнулся с том, что лечение таких пациентов протекает крайне сложно и часто неудачно. Как юнгианский аналитик, я задумался, до какой степени наркоман отыгрывает в своем поведении установки, навязанные его окружением, до какой степени здесь играют роль общечеловеческие потребности, и зависимость ли активирует эти факторы или же порождается ими. Я также задался вопросом, до какой степени в этих потребностях, в этих архетипических моделях проявляется не просто бегство от действительности, а позитивная попытка самоутверждения, даже если такая попытка искаженная и дегенеративная по своим результатам.
Начиная работать с наркоманом, немедленно чувствуешь, что ЭТОТ пациент будет гораздо сложнее, чем большинство других, обычных пациентов, а точнее, что его лечение вызовет ряд трудностей, не присущих другим. Обращаясь к коллегам и литературе за помощью, с удивлением обнаруживаешь, что у аналитиков всех школ очень мало пациентов-наркоманов, а аналитическая литература по данному вопросу очень скудна. Это досадный факт, потому что наркозависимость почти неизбежно влечет большие психические страдания, а долг каждой школы глубинной психологии изучать их. Это еще более неприятно осознавать, учитывая масштабы данной проблемы в современном обществе.
И хотя ситуация в целом не слишком лестная для аналитиков, их нежелание заниматься данной проблемой можно понять. Успехов, достигнутых в психотерапии наркоманов гораздо меньше, чем в лечении других психических нарушений. Если результаты терапии оценить статистически за длительный период времени (кратковременные ремиссии бывают часто но не свидетельствуют о полном излечении), то процент успешных исходов крайне мал, хотя следует задуматься о справедливости такого метода оценивания.
Во-первых, следует изучить само понятие «лечение», которое ошибочно ассоциируется только с медицинской терминологией. Ценности и цели медицины отличаются от ценностей и целей анализа. В случае наркозависимости, например, медицина будет искать способы избавления от состояния интоксикации, и её целью будет заживление поврежденных органов.
С другой стороны, глубинная психология старается разрешить определенные конфликты и бессознательные психические страдания. Очевидно, что некоторые из этих психических страданий облегчаются без обязательного предварительного разрушения порочного круга зависимости. Другими словами, использование какого-либо токсического вещества представляет само по себе зло с точки зрения медицины, тогда как для глубинной психологии это симптом, который может стать хроническим и может существовать независимо от своей «причины» — психического нарушения, существование которого, его характер и динамику трудно подтвердить.
Второй элемент, играющий роль в терапии наркоманов, связан с мотивацией. Соматическое медицинское лечение может быть проведено, даже если пациент не проявляет большого желания и сотрудничества, в то время как аналитическая терапия по определению основана на глубокой личной мотивации со стороны пациента (Я с коллегами опубликовал сборник статей на эту тему на итальянском языке в 1977.). Именно с проблемой мотивации часто сталкиваются при лечении наркоманов. Желание пройти анализ до конца часто навязывается оно не является внутренним и истинно психологическим. Наркомана заставляют лечиться, когда он на пике острой фазы проявляет определенные признаки асоциального поведения. Когда же обострение проходит, и возможно достигнуты первые терапевтические результаты, это давлениe на пациента ослабляется, и он возобновляет прежнюю жизнь. В процессе лечения пациент будет какое-то время опьянен своими добрыми порывами и хорошим самочувствием. Эго наркомана, по-видимому, находится под воздействием не только физических последствий его привычки, по и всяких интенсивных и примитивных эмоций, сходных с теми, что возникали во время приема наркотиков, так как и наркотики и терапия активируют одни и те же архетипические содержания. Для пациента очень важно воспринимать своего аналитика как союзника, который верит в его благие намерения. Этот союзник необходим в качестве частичной внешней подпорки для эго пациента, которому не хватает твердости и собранности, в качестве внешнего экрана, на который пациент может спроецировать свое самоуважение и уверенность в себе, чтобы таким образом вернуть утраченные качества.
Поведение наркомана заставляет некоторых терапевтов поверить, что тот психопатичен, но на самом деле это не так. Он сильно угнетен чрезвычайно тяжелыми внутренними требованиями (что Фрейд называл «садизмом суперэго»), и поэтому, естественно, он ищет хороший внешний авторитет для замены своего жестокого внутреннего.
На стадии успешного сотрудничества добрая воля наркомана, его искренность и желание все исправить могут быть выражены с такой открытостью и простотой, что пациент, который возможно в начале не производил впечатления понастоящему намеренного излечиться, в конце концов заставляет ему поверить. В другие периоды наркоман может быть крайне неразговорчив и насторожен, демонстрируя явное нежелание противостоять своим бессознательным мотивациям. Пациент ищет в аналитике, прежде всего, своего союзника и в то же время облегчения чувства вины. И к внешнему «морализаторству» общества, и к внутренней вине наркомана привели симптомы его проблемы (патологическая одержимость наркотиками), а не ее скрытые причины.
Дополнительным фактором, усложняющим проблему мотивации наркомана, является то, что его семья часто бывает невротической, ей в некотором смысле необходим наркоман для поддержания своего равновесия. Так называемая «антипсихиатрия» заходит так далеко, что главной причиной наркозависимости считает патологическую семью. Несмотря на то, что в последние годы это направление утратило свою популярность, следует иметь в виду, что семья часто использует одного из своих членов, наркомана, чтобы освободится от других обязанностей. Хотя семья не обязательно является главной причиной этой проблемы, она играет роль в том, что проблема долго не решается. Так говоря о пьянице, можно было бы сказать, что его семья заинтересована в его опьянении, хотя не в алкоголизме. Оценивая результаты лечения, проводимого с наркоманами, следует исходить не из количества тех, кто начинает анализ, а считать тех, кто действительно его проходит. Тех, кто по-настоящему не мотивирован, не следует учитывать, так как фактически они никогда и не начинают лечение. Многие наркоманы ожидают от терапии, что их вылечат и поставят на ноги, но при этом у них нет ни малейшего желания задать вопросы самим себе. Самое большое, что можно сделать в таких случаях — это что-то вроде социальной работы.
Отсутствие прочных терапевтических результатов у наркоманов не следует приписывать неудаче анализа, которого никогда не было, разве что дело в неспособности аналитика распознать противоречивость мотивации пациента, что на практике — можно выяснить только, если терапия началась. Терапия, которая начинается для наркомана с поиска сочувствующего союзника, может привести к положительному переносу, и только в этом контексте пациент может начать познавать себя и свои мотивации.
Практический смысл — это самое важное для оценки мотиваций наркомана, поскольку необходимая аналитическая работа может быть проведена часто только в защищенной клинической среде (Подобную точку зрения можно найти в 13 главе «Психотических состояний» Розенфельда (1965), где содержится обзор литературы на эту тему) , а искусственная среда не совсем благоприятствует развитию того, что можно было бы назвать идеальной мотивацией пациента. Этот недостаток тем не менее перевешивает важное преимущество. Если поместить вместе людей, которые борются со своей зависимостью, не только возникает дух общего дела, но и создается атмосфера мистической группы, которая вдохновляет и взаимно стимулирует усилия пациентов в достижении их общей цели.
Этот метод, которого придерживаются «Анонимные алкоголики» и другие терапевтические группы по зависимостям, подтверждает нашу начальную гипотезу: индивидуальные потребители наркотиков очень склонны к групповым явлениям. Формы поведения группы этих людей на улице, их способ добывания и приема наркотиков не только несет практическую функцию, но также является ритуальным актом. Такое поведение невольно напоминает древние ритуалы вхождения в общество, посредством которых индивидуум поднимался в более престижную группу или социальный класс. Будь сегодняшние наркоманы группой «посвященных» в полном смысле этого слова, они предвидели бы конечную стадию своей эволюции — отделение индивидуума от группы. И привыкание и избавление от наркозависимости удалось бы облегчить и укрепить с помощью группы.
Древним моделям посвящения в большой степени соответствуют терапевтические группы, нежели группы с улицы (которые по причинам, исследуемых в последующих главах, оказываются в ловушке собственного потребительского подхода к жизни). Терапевтические группы используют не только особые ритуалы вхождения в группу, аналогичные ритуалам примитивных культур, они также способствуют отказу пациенту от группы посредством ритуала выхода или отделения, который традиционно классифицируется в науке как ритуал перехода (А. Van Genner. Rites of Passage. Chicago: University of Chicago Press, 1960.). Таким образом, отделение от терапевтической группы или прекращение симбиотической связи с
наркотиками можно было бы рассматривать как стадию посвящения. По сравнению с вхождением в наркозависимость, эти фазы гораздо труднее, так как они завершают цикл посвящения и, следовательно, заставляют человека столкнуться со своим одиночеством, даруя ему, однако, безгранично большее самосознание. В этом свете можно понять, почему так много методов лечения, основанных на детоксикации, заканчиваются провалом. Невозможно просто устранить проблемное поведение пациента, не перенаправив его энергию к новым целям.
Однако, присущие лечению наркоманов сложности не препятствуют возникновению обратной ситуации в процессе анализа — что возможно, если терапевтическое взаимодействие между пациентом и аналитиком достаточно эффективно, чтобы сформировать и поддержать интроверсию, с которой пациент раньше был не готов встретиться. В равной мере для пациента может быть важным общение с людьми, ведущими ту же самую борьбу, что в практическом смысле означает возможность привлечения группового терапии в дополнение к анализу. Первой фазой в процессе освобождения от наркотиков может оказаться перенос зависимости с наркотика на аналитика или терапевтическую группу.
Кроме таких тем как «лечение» и «мотивация» в терапии наркозависимости следует учитывать еще экономический аспект. Подсчеты, сделанные в Швейцарии и в Западной Германии за последнее десятилетие, указывают, что каждый реальный наркоман стоит обществу где-то 1 000 000—1 500 000 немецких марок или швейцарских франков, что в переводе на курс доллара означает более нескольких сот тысяч долларов на одного наркомана в год. Для общества, в котором принято выражать ценности в экономических терминах, это определенно обременительные затраты. В этом смысле не совсем верно утверждать, что наркоман отрицает доминирующее требование общества к своим членам быть экономическими субъектами. Он не находится за пределами экономической ситуации, но его присутствие деструктивно.
Я не раз сталкивался с парадоксальным отношением наркоманов к этому вопросу. Я слышал, как гордо они заявляли: «Я принимаю наркотики!» В таких случаях едва ли целесообразно рассматривать привыкание к наркотикам как регрессию, как отказ от своей личностной идентичности или социальной роли. Напротив, следует отметить, активный, более или менее осознанный выбор наркомана исправить свой недостаток идентичности и социальной роли посредством присвоения себе определенной негативной идентичности и роли.
Понятия «идентичность» и «роль» здесь используются вместе, поскольку невозможно полностью отделить психологическую точку зрения на наркозависимость от социологической. Под «идентичностью» подразумевается внутренний психологический опыт, наделенный качествами согласованности и непрерывности (узнавание себя таким, каким я являюсь, даже если это самосознание может меняться в зависимости от времени и места). Под «ролью» (социологический термин) подразумевается внешний элемент, соответствующий идентичности, нечто неизбежно гораздо менее личное, статус и функция в качестве члена общества. Ни идентичность, ни роль не всегда осознаются самим человеком, к которому они относятся.
Следует отметить, что каждая идентичность и роль создаются через процесс последовательного вызревания и дифференциации, возникая из основных архетипических тем, которые, естественно, тем труднее определить, чем больше конкретизирована идентификация личности и специализирована роль в обществе. Однако, в юнгианской теории такими темами всегда будут архетипы Героя или Великой матери, или любые другие архетипы, хотя эти архетипы легче узнать в тех фазах развития личности, где стабильная структура эго ещё не выработалась (из-за юного возраста) или искажена (из-за психических патологий) (См. Е. Neumann. History and Origins of Consciousness. Princenton: Princenton University Press, 1958.).
Сексуальность. А про нес писать нечего. Много вам известно о сексуальной жизни алхимиков? Видели когда-нибудь книгу «Любовницы Парацельса»? Или подобную. Ну, есть какая-то Золотая Дева в алхимическом процессе, но иметь се телесно не рекомендуется, она необходимый соучастник изготовления зелья. Ее задача заключается в том, чтобы зарядить эротическими эманациями делателя без прикосновения к нему. Подобная дева обычно присутствует и в современной алхимической кухне. Ее задача мало изменилась с веками. Но вот действия весьма своеобразны: она должна мыкаться под дверью кухни и периодически оглашать пространство мольбами: «Гриш, ну скоро ты там!? Вмазаться хочется, сил нет!»
Далее, в рамках жанра. Алхимик произносит несколько сакральных заклинаний в адрес девы, но процесс существенно ускоряется, поскольку изготовитель начинает пребывать в предвкушении уже разрешенного плотского общения с девой, которую золотой можно назвать только слишком образно. Дев может быть несколько, так даже лучше. Например, изготовители и потребители амфетамина могут часами рассказывать вам о прошлых сексуальных оргиях, в том числе и о групповых. Как человек неискушенный и наивный, вы можете поверить и даже углядеть в этой вербальной продукции перенос сексуальных чувств на вашу персону. Не стоит обольщаться. Большинство повествований вам дионисийских мистериях существует лишь в фантазиях наркомана.
Попытка поделиться ими с вами — хороший признак, указывающий на наличие доверия, а также на желание эпатировать вас, очередная проверка на прочность: не прогоните ли. Больше никаких посланий откровения такого рода не содержат. Личное бессознательное наркомана искажено настолько, что идея соблазнить и возбудить другого человека без добавления химического вещества не предполагается даже как гипотеза. Тело наркомана долго-долго будет отчуждено, от него самого, да и от вас. Соответствующим образом, отчуждены и телесные импульсы. Единственный способ тела связаться с душой — болеть, о чем я уже повествовала выше. Загадка, на первый взгляд пошлая: Юноша стоит со спущенными штанами, перед ним на коленях девушка. Что они делают? Наркоманы со стажем разгадывают вмиг — девушка помогает парню уколоться в паховую вену. Вот так, никакого секса и пошлости, только рентные отношения.
А где Либидо?
Грезы девушки-наркоманки, признание в которых состоялось спустя 10 лет. Мой психотерапевт медленно подходит ко мне… Шепчет «Не бойся», он снимает с меня кофточку… — все пока по плану, правда? — бережно берет мою руку, ласково сжимает выше локтя… облизывает взбухшую вену… в другой руке у него шприц… он вмазывает меня… — что дальше? — Психотерапевт уже несколько разочарован, но все еще надеется на более интересное продолжение. И… ничего… может быть… вы вмазываетесь вместе со мной… не знаю… Все, конец истории. Вот так выглядит эротический перенос. А про фаллическую символику шприца и сомнительные аналогии по поводу сходства прокалываемой кожи и дефлорации можете интерпретировать сколько угодно. Только клиенту своими интерпретациями лучше голову не морочить. И вообще: чем позже начнутся интерпретации вслух, тем лучше. Несвоевременные ранние интерпретации, хоть краешком касающиеся темы сексуальности, вызовут сильное беспокойство и лавину стыда. В структуре личности наркомана всегда присутствует тревожность, присутствует уже как черта характера. А тревожности, как известно, только повод найди.
Инициированная некорректной терапией тревога достаточно быстро становиться ажитированной, переходит в ужас, клиент убегает без оглядки. Куда? Известно, куда — откуда пришел, к наркотикам, в алхимическую кухню, в мрачные грезы, словом, на дорогу к неотвратимой гибели. Кстати, достаточно важный этический вопрос — удержание в терапии. Надо ли предпринимать какие-то специальные действия, чтобы помочь наркоману остаться в чуждом и опасном для него мире терапевтического пространства? Надо. Помочь надо, порой демонстрируя силу. Не сомневаюсь, что никто из профессионалов не спутает силу духа, твердость и убежденность с насилием и шантажом. Хотя вариации на тему «Уйдешь — помрешь» случаются.
«Стыдно признаться, конечно, но я испытывал страх. Собственно, это уже был не сам страх, это были остатки пережитого страха, смешанные со стыдом».
А. и Б.Стругацкие, «Малыш».
Каждый терапевт владеет своими способами создания безопасности, клиентской и своей. Здесь не может быть ни рецептов, ни советов. Я включаю некий индикатор тревоги, ловлю самые крохотные сигналы нарастающего беспокойства. Обычно они представлены в достаточно замаскированном виде. До сих пор терзаю себя за один ляп, который допустила семь лет назад. Я тогда ощущала себя достаточно профессионально продвинутой, Юнга читала, супервизию проходила. Должна была бы понять, что к чему. Как известно, растущее ощущение собственной компетентности, наилучший момент для совершения очевидных ошибок. Парень, который уже два месяца достаточно адекватно шел в терапии, вдруг начал мне рассказывать о взрыве автозаправки, который имел место неподалеку много лет назад. Я предположила, что это про агрессию, возрадовалась, начала всячески стимулировать процесс изложения материала, и упустила маленький штришок из сюжета — в рассказе клиент мельком упомянул, что некий молодой человек скончался в больнице от ожогов. После того, как пролежал два месяца. Тут надо было и поговорить о том, можно или нельзя умереть от психотерапии, т.е. от чувств, которые актуализировались в процессе. Прозевала я тогда тревогу. Сорвался этот парнишка, вернулся много позже.
Каторжный труд, безусловно, всякий раз задаваться вопросом, про что то или иное явление. Например, часто повторяемый рассказ о пытках в милиции, которым в прошлом, со слов, подвергался клиент, про что — он хочет, чтобы я его наказала? Или боится боли? Или измучен процессом терапии? Или пожалеть его нужно? Но про милицию понять легче —это неотъемлемая часть коллективного сознания, проще не ошибиться. А вот как интерпретировать назойливый вопрос: «Почему у Вас в кабинете сосновые шишки?» Спрашивают именно в момент нарастания тревоги. В кабинете есть еще много чего, но шишки всегда почему-то находятся в зоне особого внимания. Ни один алкоголик не обратил на них ни малейшего внимания, за все годы моей работы. Загадочные шишки приманивают только наркоманов, причем конкретно в тревожный период. Пока тайна шишек мной не разгадана, но версий было много.
Достаточное количество психоаналитических коллег сравнивает навязчивое употребление наркотиков с мастурбацией. Но символика акта приема наркотиков, с ее первобытной ритуальностью, системой знаков и обязательным присутствием вещества алхимического происхождения в совокупности с преобладанием примитивного мышления (причем я не беру в расчет галлюциногенные переживания) показывает нам, что речь идет о более сложном явлении. Известно, что мастурбация — дело одинокое и плавающее на уровне между сознанием и личным бессознательным. Акт наркотизации требует вовлечения сил коллективного бессознательного, сознание же выполняет скромную роль прислуги, обеспечивающей поведение: основу продукта добыть, место найти, пузыречки-колбочки приготовить, да и все этапы процесса Великого Темного Делания исполнить. Личное бессознательное задействовано незначительно. Примат коллективного бессознательного—это уже Одержимость. Даже не обсессия, при которой сохраняется чуждость навязчивых действий. Нет у активно употребляющего наркомана ощущения этой чуждости, напротив, если ваш клиент достаточно открыт, он скажет, что верно, действовал, будто под влиянием каких-то мощных сил, но чувствовал себя при этом в полной с ними гармонии.
Признания в любви, пылкие письма, интерес к интимной жизни терапевта в наркоманском клиентском случае имеет отношение не к переносу, а к попыткам приблизиться, используя социально знакомые способы. В контрпереносе терапевт ощущает неестественность, «сделанность», как будто играешь некую нелепую роль или выполняешь ненужную работу, типа написания годового отчета. Необходимая фальшивка — вот подходящее название. Бывают исключения, но не часто. Попытки зацепиться за этот любовно-романтический материал и внести его в терапию обычно бесплодны.
Уже упоминалось, что самые разные психотерапевтические школы, не говоря уже об ортодоксальных психиатрических направлениях, имеют свои, достаточно противоречивые взгляды на то, что происходит во внутреннем мире наркомана. Вслед за Зойе я хотела бы отделить подходы к терапии алкоголиков от подходов к терапии наркоманов. Несмотря на схожесть клинических проявлений, влечения, толерантности, дегенеративных органических изменений мозга, основное существенное различие состоит в том, что наркотики — запрещенное, т.е. оттесненное в Тень зелье. Алкоголь интегрирован коллективным сознанием. По поводу пьянства на Руси существует предостаточно и трикстерного фольклора, и политической патетики, и академических рассуждений самых разных отраслей наук. Наркотик же продолжает быть «вещью в себе», частично доступной познанию обывателя посредством эпатирующих опусов («исповедь наркомана»), соответствующих устрашающих рекламных роликах. Так и должно быть — общество защищает само себя от теневых энергий наркотизма, поэтому, несмотря на то, что информация о наркотиках и наркоманах в СМИ часто далека от истины, основную свою задачу она выполняет — показывает, что наркотики это очень плохо.
Мы не можем быть свободны от коллективного сознания, и в то же время не можем быть свободны от тех миссионерских обязанностей, которые взяли на себя, когда решили заниматься психотерапией с наркозависимыми. Поэтому ожидаемо, что Клиент придет к нам вместе со своей личной Тенью, с Тенью коллективной, пожмет руку нашей Тени, и будет врать, врать, врать. …А мы будем слушать, слушать, слушать…
Когда к нам в кабинет приходит человек, зависимый от наркотиков, мы находимся на перекрестке четырех «теней»: наркомания как коллективная Тень, личная Тень потенциального клиента, собственная Тень психотерапевта, наконец, в процессе формирования терапевтического альянса образуется и растет Тень собственно терапевтического процесса. Нахождение внутри такого энергетического поля может вызвать значительное эмоциональное напряжение, как у терапевта, так и у клиента. Тень, как известно, доступна нам в виде проекций. Огромное количество проекций концентрируется в пространстве между Эго и окружающим миром клиента, между Эго клиента и терапевта. Процесс осознания проекций — всегда значительный душевный труд, порой непереносимый. Поэтому часто контакта не происходит, анализ прерывается, фактически не начавшись. Иными словами, задохнулись в клубах черного дыма. Анализ этого метафорического «дыма» обнаруживает следующее. У терапевта, помимо лояльного социуму негативного отношения к наркотику, может быть неосознанное любопытство, даже зависть к клиенту. У клиента в тень оттеснены энергия, желание изменений, потребность в заботе и доверии. Причем отсутствие этих качеств в осознаваемом пространстве детерминирует агрессивно-настороженное, а иногда провокационное поведение обоих участников терапии. Клиент и терапевт заинтересованы друг в друге, но различие бессознательных мотивов создает высочайшую эмоциональную напряженность при внешне спокойном вербальном контакте. В конце сессии оба ощущают неудовлетворенность и усталость. Долго такое выдержать невозможно, хочется прекратить взаимодействие. Есть одно упражнение, применяемое в супервизии: терапевту предлагается подумать и назвать темы, которые никогда не поднимаются на сессиях. Не исключено, что эти темы укажут на составляющие компоненты тени процесса. Так, проработав семь месяцев с молодым человеком и окончательно устав от своей невероятной измотанности (к слову, он также постоянно испытывал напряжение), я задала этот вопрос себе. Ответ пришел странный, неожиданный, — мы никогда не говорили о деторождении, несмотря на то, что клиент имел грудного сынишку, а его семью мы обсуждали неоднократно. Я предположила, что что-то рождалось в тени процесса, но оставалось для нас закрытым. На следующей встрече, я, рискуя вызвать у клиента недоумение, спросила, что он думает о рождении детей. И произошло нечто волшебное — парень как будто выломал одним ударом скрытую дверь внутри себя. Он начал горячо рассказывать о собственном трудном рождении, о том, что маму после родов положили в больницу, а его отдали бабушке, вплоть до признания со слезами в том, что он опасается, что я тоже из-за него заболею и уйду. Его привязанность, потребность в терапевте уже родилась, но факт рождения остался невидим. Правда, такие меткие попадания, скорее, редкость, но время от времени изучать тень процесса необходимо, эта игра стоит свеч.
С самого начала этого исследования мы подчеркивали, что смерть и перерождение являются ключом к каждому процессу посвящения («Энциклопедия религий» (6 том) критикует широкий общий подход, в котором сегодня рассматривается концепция посвящения, и все же она признает, что в данной концепции есть элемент, объединяющий 8 категорий событий, классифицируемых отдельно друг от друга. Следует отметить, что уже в работе Ван Геннепа пионера в этой области (хотя он занимался обрядами перехода, а не посвящением), приводится список стадий: отделение, предел, агрегация, где отделение подразумевает психологическую смерть прежнего окружения и статуса индивидуума, а предел относится к промежуточному состояние между психологической смертью человека и агрегаций). Рискуя повториться, позвольте еще раз быстро пройтись по основным пунктам этой концепции.
В примитивных обществах отношения между посвящением и смертью настолько тесные, что многие процедуры посвящения аналогичны похоронным ритуалам («Энциклопедия религий», т. 3, с. 1131). Эти вещи взаимосвязаны: не только посвящение ведет к символической смерти, но и сама материальная смерть интерпретируется в инициатических теориях как часть процесса, неизбежно ведущего к возрождению3 (См. главу о смерти в М. EHade. Occultism, Witchcraft and Cultural Fashions. Chicago: University of Chicago Press, 1976).
Эти антропологические описания по поводу двойственности смерти-посвящения имеют большое значение и в приложении к нашему собственному обществу. Мы уже выдвигали гипотезу о скрытой потребности в посвящении в нашем современном обществе. Массовое обращение к наркотикам и формирование эзотерических групп скорее всего является беспорядочным и отчаянным выражением данной потребности. Нашему обществу не хватает ритуалов посвящения как и не хватает ритуалов смерти, ведь смерть часто оказывается самой подавляемой темой нашего столетия подобно тому, как в прошлом веке была табуирована тема сексуальности.
В свете сделанных предположений такие совпадения не случайны. Смерть и посвящение взаимосвязаны на архетипическом уровне. Они не только испытали одну участь подавления, но и принадлежат к одной подавляемой психической области. Именно в мире наркотиков тема смерти продолжает актуализироваться снова и снова. Часто встречаются люди, которые говорят, что обратились к наркотикам с желанием постепенно умереть. Даже когда нет речи о физической смерти индивидуума, может констеллироваться психическая смерть. К наркотикам часто обращаются из-за никчемности, бессмысленности, пустоты жизни, мертвого существования, наполняемого исключительно рефлекторными действиями.
Когда у человека умирают все семейные ценности, привязанности и идеалы, он ищет жизненный опыт, достойный слова «жизнь», даже если этого чисто субъективный опыт, который можно разделить лишь с немногими избранными. Он чувствует нечто вроде прогрессирующей психической смерти, когда действие препарата проходит (вообще говоря, эффект от веществ бывает разным — героин, алкоголь, марихуана и др. Различаются по их действию). При использовании сильных наркотиков человек обычно переживает чувство смерти в период абстиненции, часто с сильными физическими симптомами, что вносит существенный вклад в физическое привыкание, о котором мы уже писали.
Таким образом, невозможно не заметить связи, существующей между обращением к наркотикам и бессознательной темой смерти и возрождения. Битва жизни и смерти — это несомненно матрица любого важного жизненного поступка, но эта матрица особенно очевидна в случае наркозависимости (Это касается не только современного употребления наркотиков. Например, немецкий трактат по интоксикации, датированный 1830 г., утверждает, что за бюргерскими предубеждениями против интоксикации стоит не физическая опасность, а страх смерти. См. G. Mattenklott. Der Ubersinnliche Lieb, Hamburg: Reibek, 1982. pp. 225-226). Прием наркотиков не является частью противопоставления жизни и смерти в некотором обобщенном абстрактном контексте. С каждой дозой человек может буквально (а не просто метафорически) лишиться жизни, и если он не заходит слишком далеко, наркотик заставляет обращаться к нему снова и снова. Каждая доза, более или менее бессознательно связанная с ожиданием смерти и возрождения, создает эту смерть «de facto». Это ожидание, как мы знаем, является амбивалентным, и элемент «смерти» легко может начать превалировать не только физически, но и смысле глубокого психического опыта. Но в то же время, это ожидание в своей чистой форме есть попытка создать нечто вроде самопосвящения.
Эта по большей части бессознательная попытка осуществляется сегодня в такой исторической и культурной ситуации, которая благоприятствует неизбежному переоцениванию значимости парадигматических мифологий и мастеров, способных каким-то образом сориентировать в отношении этих переживаний. При такой попытке посвящения не соблюдается различение сакрального и профанного, и не оказывается священному должного уважения, как это делалось с древних времен. Здесь также игнорируются подготовительные и очистительные жертвоприношения, которые сопровождали и ограничивали потребление наркотиков в примитивных обществах. Эта попытка на грани провала не столько из-за неадекватности и рискованности самой затеи, сколько из-за того, каким способом и при каких обстоятельствах ее осуществляют.
Несмотря на все предпринятые попытки ритуализировать потребление наркотиков, наблюдаются две ошибки при обращении к этим веществам — наивность и недальновидность. Дело не только в недостаточном внимании к токсикологическим моментам, недооцениваются соответствующие культурные и психологические препятствия. Тело человека реагирует на наркотики признаками отравления параллельно тому, что его психика неспособна интегрировать данный опыт.
Попробуем выйти за пределы культурной наивности и взглянуть на эту неудачную инициацию с архетипической точки зрения. Выполняет ли свою функцию модель посвящения, порыв к переживанию смерти и возрождения? До определенной степени мы вынуждены признать, что эта модель активируется, причем констеллируются обе части посвящения. С другой стороны, динамика архетипа всегда запускает обмен между двумя противоположными полосами и развиваться по пути амбивалентности (Даже популярная психология и народная мудрость утверждают, что в любви есть доля ненависти и наоборот. Но обратим внимание на более специфическую архетипическую тему. Например, битва героя против тьмы или против первичного хаоса бессознательного, о которой уже упоминалось, дает импульс рождению сознания и сильного эго, но она может также зайти слишком далеко и привести к хрупкому эго, которое однажды будет поглощено бессознательным (так происходит в психозе), превращая, таким образом, победу в свою противоположность). Попытка посвящения может закончиться парадоксально — победой смерти, а не возрождения.
Чтобы быть точнее, следует отметить, что при приеме наркотиков возникает ранняя фаза, которую можно было бы назвать фазой смерти. Она заключается в освобождении от текущего напряжения и беспокойства, так что можно назвать смертью обусловленности.
Высшие цели и сильные эмоции не утрачиваются (они на самом деле ощущаются экзальтированно), но исчезают именно беспокойства, которые нас одолевали до настоящего момента. Известно, например, что солдаты порою прибегают к алкоголю перед атакой (не только в наше время, об этом упоминал еще Гомер), и, как было ясно из Аламутской легенды, «ассасины» получили это имя после ритуального приема гашиша перед совершением убийств.
Логично предположить, что алкоголь и гашиш нужны для придания храбрости перед лицом смерти. Но такое объяснение по существу нам ничего не говорит. С психологической точки зрения здесь тавтология. Что есть смелость? Это отрицание смерти или связь с ней случайна? Может быть, помощь от алкоголя и гашиша заключается не в приглушении мыслей о смерти, а наоборот, в нетравматичном знакомстве с ней через возникновение ощущения пребывания вне обусловленности обычными проблемами. Не случайно в традиционных обществах подобные цели ставились при подготовке к смерти.
Используя аналитическую терминологию, можно сказать, что человек, принявший наркотики, переживает более или менее интенсивную смерть своего эго отход от той позиции сознательности, рациональности и просвещенности, к которой мы привязаны из-за доминирующего императива Европейской культуры. Это наблюдение может помочь нам понять некоторые факты. Потребление наркотиков считается преступлением, особенно на Западе, в первую очередь потому, что в нем усматривается попытка подрыва психологии Западного человека. Стремительное распространение наркозависимости в обществах, переживающих ускоренную модернизацию, может быть истолковано как бессознательная и отчаянная попытка многих людей компенсировать психическую односторонность, вызванную этим процессом. Становится понятнее, почему на Западе наркотики часто и, возможно, бессознательно связаны с другими формами отвержения доминирующей культуры.
Совершенно невероятно, чтобы краткий и неглубокий опыт «смерти эго» после приема наркотиков (чувство «легкости бытия») соответствовал необходимости смерти в архетипе посвящения или, чтобы этот опыт смог удовлетворить эту потребность. Такая «смерть» не принимается сознательно и не переживается как настоящая смерть, это лишь сброс лишнего напряжения. Когда эго нейтрализовано, спонтанно активируется бессознательное, причем происходит это целиком благодаря галлюциногенам и реже при использовании других веществ.
В целом, в первые минуты после приема наркотиков психика, не переживает ощущения смерти, а лишь измененное состояние сознания. Момент, в котором переживание смерти проявляется наиболее сильно, возникает позже, когда подействует наркотик. Если рассматривать наркозависимость как бессознательную попытку самопосвящения, то больше всего нас поражает обратный порядок посвящения — возрождение в начале, а смерть в конце.
Из всех культурных законов самым изначальным, широко распространенным, уходящим корнями в далекое прошлое, обычно считается табу на кровосмешение. Трудно представить какими обширными и сложными могли бы быть последствия, если бы это табу вдруг исчезло. Такими же важными являются и другие культурные нормы, особенно ритуал посвящения в общество. В предисловии к своей книге «Обряды и символы инициации» Мирча Элиаде пишет, что именно в отношении к инициации состоит принципиальная разница между древним миром и современным’ (M.Eliade. Rites and Symbols of Initiation. New York: Harper&Row, 1958.).
Ритуал посвящения когда-то был почти так же широко распространен, как и табу на инцест, но его постепенное исчезновение — это относительно необъяснимое и новое явление, вызванное, прежде всего, самой нашей современной Западной цивилизацией. Дело не в недостатке рассуждений о последствиях такой утраты, а в поверхностном отношении к данной проблеме вообще. Единственный автор, который часто обращался к этой проблеме — Мирча Элиаде.
Посвящение играло значительную роль во всех традиционных обществах, не затронутых индустриализацией и модернизацией. Однако в нашей современной культуре, особенно за последние несколько десятилетий, можно заметить различные попытки возрождения ритуалов инициации и эзотеризма, с ними связанного. В обществе, имеющем тенденцию негативно относиться к «отличиям», потребность чувствовать себя другим, «отличным» от остальных в позитивном смысле этого слова, отражает внутреннее пробуждение — потребность принадлежать к группе избранных, владеющих какой-то новой и более глубокой истиной.
Мы появляемся на свет, чтобы жить в мире, который по большей части десакрализирован. Однако, достаточно просто заглянуть за поверхность внешних событий, чтобы обнаружить многие элементы настоящей религиозности, которые проявляются лишь косвенным образом, особенно в потребности получить инициацию и эзотерический опыт. Данное исследование инициации в ее современных проявлениях, хотя и основывается в первую очередь на принципах глубиной психологии, тем не менее прямо связано с другими науками, потому что различные статьи, составляющие эту книгу, имеют свою специфическую структуру (они написаны на основе моих семинаров в Миланском Институте Итальянского центра аналитической психологии, а впоследствии в дополненном виде были представлены на немецком языке в Институте К. Г. Юнга в Цюрихе), а также чтобы избежать психологического редукционизма. Только в отношении религии, которую обязательно нужно было бы здесь обсуждать, в книге содержатся лишь косвенные ссылки. Это, конечно, не из-за недостатка интереса, поскольку все наше исследование посвящено чувству ностальгии по священному, а потому что я считаю, что отношение к религии — это сугубо личный вопрос, а не общие догматы, на основе которых могут строиться интерпретации.
В нашем подходе будут использоваться определенные интерпретативные модели. В базовой структуре посвящения центральное место занимает «переход», причем его можно рассматривать как переход от профанного к сакральному, или же как прохождение через различные стадии смерти и нового рождения. Намерение не вторгаться на территорию религии диктует нам использовать, главным образом, вторую из этих двух моделей посвящения.
В необходимости посвящения, прежде всего, следует видеть настойчивое желание духовного обновления. Теперь больше не приходится говорить о скрытной потребности, так как эта потребность проявляется достаточно явно. Существует реальная потребность в эзотерических инициатических переживаниях, хотя ищущие этого опыта часто не осознает, что они делают. Даже среди тех, кто провозглашает себя «мастерами» или «учителями», способными дать посвящение, не хватает понимания этой проблемы. Глубинная психология сама часто попадает в ту же ловушку с маргинальными личностями, заблудившимися в потусторонних сферах, окрашенных эзотеризмом. Нельзя утверждать, что такие «мастера» руководствуются исключительно утилитарными интересами, но не следует забывать, что стремление стать «мастером» часто является компенсацией их личных проблем. В целом, скорее группы, а не индивидуумы берут на себя функции проводить ритуалы посвящения, так как немногие личности обладают необходимым опытом, чтобы стать мастерами». Такие группы — идеологические, религиозные культы и другие — стремятся институционализировать процесс посвящения, потом такие группы разбиваются на более специализированные подгруппы, их деятельность бюрократизируется. Все это направлено на обеспечение выживания самих групп, а не на удовлетворение психических потребностей их приверженцев. К сожалению, используемые ими «ритуалы» часто больше интеллектуальные изобретения, чем попытки организовать по-настоящему значимые переживания. Подлинные ритуалы не придумываются специально, а возникают со временем и при участии многих людей, даже многих поколений.
Ищущий наставлений, потенциальный «адепт», может быть человеком со сложной личностью, неудовлетворенным традиционными правилами и верованиями своего общества. Чаще всего он — одинокий человек, которому не хватает друзей, и ищет он не обычных людей, а «мастеров». Его поиски будут лишь частично удовлетворены, так как он, прежде всего, столкнется с организациями, которые не могут отвечать его более глубоким личным потребностям.
Эти организации могут дать информацию и даже по-настоящему ценные наставления, но не посвящение. Мирча Элиаде утверждает, что на сегодняшний день единственной формой подлинно инициатических переживаний является литературно-художественное творчество. Во всех своих аспектах современное общество практически не способно обеспечить прохождение инициации. Такое посвящение требует мастеров и структуры, сформировавшейся за длительный период времени в контексте всей предшествующей культуры. Идея посвящения предполагает, что биологическое рождение приводит человека в мир лишь частично, в абсолютно растительном качестве без духовных ценностей и стремлений. Доступ же на более высокую стадию возможен лишь через символическую ритуальную смерть и духовное возрождение (Элиаде описывает эту древнюю процедуру как систему ритуалов и вербальных практик, нацеленных на радикальное изменение религиозного и социального статуса проходящего посвящение. Неофит как бы становится другим человеком. Позже в своей работе Элиаде подчеркивает, что в современных терминах инициация прекращает жизнь «природного человека» и вводит недифференцированного индивида в культуру.).
Прежде всего, следует отметить, что для совершения ритуалов и церемоний, убедительных и для человека и для окружающего его общества, посвящение требует такой культуры, которая не просто противостоит смерти, видя в ней самую большую патологию организма, а которая относится к смерти как к трансформации души (Об отличии психологического обсуждения этой темы от медицинского читайте .1. Ilillman. Suicide and the Soul. Dallas: Spring, 1978.). Посвящение требует культуры, которая не пытается отрицать смерть, не рассматривает ее как конец всему, а способна символически оценить смерть как новое начало (Радикальное изменение концепции смерти в нашей культуре было предметом многих дискуссий, особенно во Франции и США. См. P.Aries. Western Attitudes Towards Death From the Middle Ages to the Present, Baltimore: John Hopkins University Press, 1974.). Тип общества, в котором посвящение играло законную роль таков, что у самой смерти было официальное положение. Неслучайно, что оба эти условия исчезли вместе. Общество, в котором опыт духовного возрождения организуется официальным образом, должно быть относительно простым, в нем жизнь человека должна быть легко отделима от жизни его соседей. Кроме того, различные фазы жизни должны по возможности не смешиваться, легко изолироваться друг от друга. Посвященный духовно возрождается, но остается в этом мире, он будет продолжать жить, в определенной степени социализируясь, оставаясь связанным своими повседневными обязанностями и обязательствами.
Современное сложное общество предлагает человеку, вообще говоря, много личной свободы, но и выставляет сильные ограничения в повседневной жизни. Позволяет ли такое общество индивидууму радикально изменить свою жизнь без того, чтобы столкнуться со многими противоречиями, из-за которых он переживет отчуждение от общества? Трудно ответить на этот вопрос, так как устройство современной жизни исключает возможность радикальных перемен. Идеологическое обращение, такое как присоединение к политической группе, обычно едва ли имеет какой-либо институциализированный характер, так что сложно определить, какие нити здесь относятся к модели посвящения.
В наше время зримые и институционально разработанные возможности для обновления сопряжены с почти непреодолимыми препятствиями. Человек часто тратит столько времени на подготовку к своей профессии, сколько потом посвящает непосредственно этой профессии. Таким образом, радикальные изменения деятельности с самого начала не приветствуются менталитетом большинства. Современные экономические порядки, например, практика долговременных кредитов также подкрепляют статичность нашего образа жизни. Культурные факторы не допускают радикальных изменений в материальных условиях жизни и тем самым создают такую психологическую стабильность, которая оставляет человеку мало места для фантазий о своем обновлении.
За исключением церквей, чья официальная роль заметно уменьшается, различные общественные институты сфокусированы на достижении практических результатов, низводя проблему их внутреннего развития к проблеме индивидуальной. Как уже упоминалось, такие организации не обращаются к проблеме инициации, проблеме, встающей сегодня из-за возвращения подавленного культурного аспекта, игравшего важную роль, но ныне отрицаемого нашей официальной культурой, вследствие чего эта потребность проявляется в интересе к оккультизму или неосознаваемым образом. Как большинство архетипических процессов, посвящение порождает ритуальную структуру для его проведения. Достаточно легко его может организовать группа «священников», придерживающихся общих тайных истин, использующих язык посвящения и соблюдающих общие ритуалы. Из-за потребности в посвящении, не осознавая этого, неофициально рождаются организации, которые хотя бы частично исполняют функцию посвящения. С этой точки зрения очевидно, что сегодняшнее подавление этой потребности, удовлетворяемой людьми на протяжении нескольких тысяч лет, вызывает риск не только индивидуальный, но и коллективный.
Скрытая потребность в секретных группах может со временем привести к образованию оккультных силовых структур, таких как террористические группы. Было бы большим упрощением трактовать аспект посвящения у таких групп как простую целесообразность, гарантирующую максимальную эффективность и секретность. Например, важным элементом посвящения в террористическую группу является совершение преступления, что отрезает посвященного от законопослушного общества и делает его связь с сообщниками конкретной и реальной.
В целом это и есть оккультная структура, которая вырастает именно из потребности в эзотеризме. Потребность в эзотеризме, по-видимому, неосознанно присутствует даже в играх детей в «секреты» и «тайны». В секретных ритуалах обязательно взывают к уважению присутствующих и соблюдению торжественности, так что помимо своего функционального назначения они производят сильное впечатление.
И литература, и кино эксплуатируют эту тему, апеллируя не столько к политическим настроениям общества, сколько к любопытству людей ко всему сокрытому, к тайнам. Несмотря на относительное равнодушие к идеологическим особенностям террористических групп, общество в большинстве своем реагирует на описание таких групп смесью ужаса, зачарованности и любопытства.
Анализ потребности в эзотеризме интересует нас в контексте исследования явления наркозависимости. С точки зрения бессознательного значения, прием наркотиков можно рассматривать как попытку инициации, основанную на ложных посылках из-за непонимания ее сути. «Истинный» процесс посвящения, который отвечал бы психическим потребностям посвящаемого, можно разделить на три определенные фазы.
Первая фаза. В начале у нас есть человек, ищущий трансцендентного опыта, потому что утратил смысл жизни. Чтобы выйти за пределы своего бессмысленного существования, подростки в примитивных обществах вверяли себя процессу инициации, который наполнял их ощущением цельности и зрелости. Подобно этому индивидуум в нашем обществе — пассивный, потерянный, приговоренный к простому потребительству, тайно мечтает о своем преобразовании в независимого, творческого, зрелого человека, не связанного больше идеологией потребительского общества.
Вторая фаза. Смерть посвящаемого. Эта фаза влечет за собой отречение от мира, отказ от своей прежней идентичности, изменение привычного направления своего либидо в нашем обществе это прежде всего отказ от потребительского существования).
Третья фаза. Возрождение посвящаемого психологически совершается легче, если разделить испытание с другими людьми и соблюсти ритуал — например, контролируемое употребление наркотиков. (Фантазия о контролировании ситуации почти всегда существует среди молодых людей, потребляющих наркотики, но для большинства это возможно только в пределах культурных традиций примитивных обществ).
Потребляющим наркотики в нашем обществе не удается довести этот процесс до конца, не столько из-за того, как они принимают наркотики (чаще бесконтрольно чем контролируемо), сколько из-за того, что они полностью пропускают вторую фазу —смерть посвящаемого. С самого начала они отравлены, и не каким-то особенным веществом, а самим потребительским отношением к жизни, которое они как раз пытаются отвергнуть. Это потребительское отношение не допускает отречение, депрессию или любого рода психическое опустошение. Сегодняшним людям не хватает именно того внутреннего пространства, которое, при использовании внешних ритуалов, вместило бы переживания обновления.
Возможно, в интересах большей научной точности или для более ясного представления новых идей было бы лучше использовать термин «наркопосвящение» вместо «наркозависимость». В центре нашего исследования бессознательная фантазия, которая приравнивает «встречу» с наркотиками к встрече нового мира и новой жизни, причем без негативных последствий от пребывания в этом мире, вызванном длительным потреблением наркотиков. Термин «наркопосвящаемый» относился бы к гипотетическому индивидууму, который не злоупотребляет наркотиками, а принимает их как средство для удовлетворения своей врожденной, архетипической потребности в посвящении. Из-за психических факторов, описанных в последующих главах, современный наркопользователь никогда не сможет полностью отречься от своего эго, т.е. пройти важную стадию «инициатической смерти». Мы будем и дальше использовать термины «наркопользователь» или «наркоман», которые сегодня ассоциируются с огромными психическими и физическими страданиями, только потому, что термин «наркопосвящаемый» относится к идеалу, который невозможно достичь
из-за нашей культуры потребительского общества. При идеальных условиях наркопользователи стали бы «наркопосвящаемыми», а начальный момент (прием наркотика) относился бы к этапу посвящения (достижение выхода за пределы сознания). Как будет видно в последующих главах, потребление наркотиков в так называемых примитивных обществах часто количественно ограничено и тщательно предохраняется от злоупотребления из-за патологии отдельного индивида.
Психологическая интерпретация, которая здесь предлагается, основана на том, что аспект инициации (не путайте с инициирующим или начальным моментом) очень важен. Фактически, если ожидания, связанные с посвящением, носят архетипический характер, то они никогда не исчезнут, а будут возникать снова и снова в коллективных явлениях или в индивидуальных патологиях. Наше исследование не относится к разделу психопатологии, оно лишь прослеживает бессознательные модели, которые приводят человека к наркотикам несмотря на их опасность. Хотя наша работа безусловно носит клинический характер, она сосредоточена больше на общем явлении наркозависимости, чем на отдельных случаях ее лечения.
Что это за бессознательная сила ведет человека к порочному кругу зависимости? Конечно, в какой-то степени здесь играет роль любопытство. Если допустить, что на сегодняшний день наш организм обладает очень большой терпимостью ко всем инородным веществам, то можно увидеть, что любопытство — бессознательные фантазии — нелегко подавить, что даже, когда прочно установился порочный круг физической зависимости, любопытство в качестве скрытого психологического фактора подпитывает эту зависимость.
Наш тезис заключается в том, что обращение к наркотикам активирует определенные архетипические ожидания, которые не ослабляются, когда устанавливается физическая зависимость.
Следует отметить, что и «посвящение» и процесс приема наркотиков основаны на одинаковых архаических бессознательных моделях. Я не собираюсь обращаться к вопросу, развилась ли эта потенциальная модель филогенетически, или она существовала с самого начала. Нельзя сказать, что обнаружен какой-то особенный миф или божество, олицетворяющее посвящение или наркозависимость. Посвящение и употребление наркотиков, бессознательно воспроизводящее его структуру, — это фундаментальный архетипический процесс, биполярный как все архетипические темы (основанные на противопоставлении жизни и смерти), и, следовательно, этот процесс невозможно персонифицировать, так как он потенциально относится к любому типу личности.
Посвящение принимает мифологические формы в каждой культуре, как и любые торжественные события, но оно не происходит из какого-то одного мифа, важного для всех народностей. Для каждого народа, посвящение — это средство возвращения в сообщество мифологически и дарования индивидууму особого состояния благородства, которое простое биологическое рождение ему дать не может.
Вернемся к институту брака и исследуем его основное архетипическое ядро. Полагают, что корни этого института лежат в естественной влюбленности в человека противоположного пола. Не будем это оспаривать, но хотелось бы поместить слово «естественная» в кавычки и отметить, что нас интересует тесная связь между влюбленностью и посвящением.
Чтобы прояснить нашу позицию, обратимся к различию между влюбленностью и любовью, предложенному Франческо Альберони (F.Alberoni. Movimento e instituzione. Bologna, II Mulino, 1977.). За стартовую точку Альберони берет различия между самовозникающим и институциональным состоянием. Точнее, влюбленность можно рассматривать как мотивирующую силу больше бессознательного происхождения, а любовь, как функцию неформального института, созданного из неписаных правил и соглашений между партнерами (F. Alberoni. Innamoramento e amore. Milan, Garzanti, 1979.). Таким образом, Альберони попытался классифицировать архетипическую динамику.
Стремление трансцендировать влюбленность и перейти к любви соответствует стремлению к посвящению, к разработанным ритуалам и формулам, предназначенным для освящения и структурирования процесса возрождения. Влюбленность и посвящение — процессы столь переменчивые, что приносят муки и радости одновременно. Они жаждут стабилизироваться до институтов, но не желают редукции до них. Любое холистическое явление не приемлет редукционизма, и то же относится к процессам «смерти и возрождения» и влюбленности, которые бессознательно следуют модели посвящения.
Самый спорный текст на тему любви, несомненно, написан Денисом де Ружмонтом (D. de Rougemont. Love and the Western World. New York: Pantheon Books, 1956.). Он считает, что любовь, существующая в нашей культуре в виде «страстной любви», является культурной особенностью Запада, продуктом эволюции христианства, особенно ереси катаров. Многие критиковали этот тезис, как недостаточно документально подтвержденный, другие считали, что автор зашел слишком далеко в своих выводах. В любом случае, пока Будда и Конфуций вдохновляли человека на спокойное и безмятежное отстранение, Христос связал любовь с темой (которую мы уже обсуждали) обновления через процесс «смерти и возрождения» и с темой жертвоприношения. В отличие от основателей азиатских религий Христос предлагает полное погружение в любовь и страсть. Любовь стала в нашей культуре болезненным необратимым опытом трансформации, что подтверждается постоянным приравниванием любви и смерти, как, например, в легенде о Тристане и Изольде.
В любви можно увидеть типично Западный феномен — возвращение вытесненного, ответ со стороны бессознательного на наш вездесущий рационализм и позитивизм (влюбленность исходит не от эго, а в действительности противостоит эго). Нет ничего принципиально нового в том, что здесь обсуждается. Подобные выводы уже делались в отношении других иррациональных явлений, таких как влечение к смерти или негативный героизм. Страстная любовь является следствием христианской идеи (страдания) и узурпированных христианством явлений, относящихся к примитивному или языческому миру (а именно, посвящения).
Часто говорят, что когда кто-то вещает о любви, он на самом деле ссылается на что-то неопределенное. Продолжая наши поиски, мы окажемся в любопытном положении, потому что нам придется обратиться к категориям, которые используют не ученые, а поэты. Рильке в трактате о любви Марии Магдалены к Иисусу (R-M. Rilke. Die Lieber der Magdalena, in Die drei Liebenden, Frankfurt: Insel, 1979.) говорит, что ее утрата, как и утрата любого объекта любви вообще, является обязательным условием для полной реализации духовного и страстного опыта любви между двумя индивидуумами. Такая линия рассуждений напоминает нам о связи между любовью и смертью, которая также является специфической формой утраты. Рильке полагает, что конечная цель — не соединение с объектом любви, поскольку утрата предопределена, а любовь играет роль архетипического нуминозного инструмента для достижения нового состояния, наделенного новым смыслом. Любовь связана с жертвоприношением и посвящением. Состояние влюбленности не столько приносит единение с любимым человеком, сколько ощущение обновления у того, кто любит. В различных лирических стихах герой, влюбившись, видит весь мир новыми глазами, чувствует себя снова ребенком, или наоборот, впервые по-настоящему взрослым. Его самосознание меняется и пробуждается. Таким образом, влюбленность является попыткой возрождения. Она
порождает новые образы, символические переживания и ощущение обновления, которое Данте описал в своем произведении «Новая жизнь» (Vita Nuova). Но есть и другие менее существенные детали, которые, все же, не стоит игнорировать. Влюбленность часто сопровождается симптомами одержимости, полусознательным обязательным повторением определенных действий или мыслей, в которых можно видеть и патологический элемент и глубокую фрустрированную потребность в ритуалах. Влюбленность — состояние не только творческое, но и тревожно обсессивное, и за этой одержимостью кроется «религиозная» потребность в правилах, в безопасности, в защите от слишком ненадежного содержания института любви. Например, влюбленный страдает от навязчивого желания постоянно оживлять определенные воспоминания или искать следы любимого человека на улице, где они однажды гуляли. Одна фраза или имя может крутиться в его уме как припев. Любовь — это что-то такое большое и величественное, что бесконечно рвется наружу. Она всегда ищет чего-то, что сможет сдержать или вместить ее, но никогда не находит.
Без сомнения, любовь так заряжена энергией, что может уравновесить односторонность нашей культуры. Она могла бы помочь удовлетворить потребность в посвящении, или, в более широком смысле, потребность в иррациональном, волшебном и эмоциональном. Но для этого она недостаточно институционализирована в культурные формы.
Влюбленность, как искусство и любой творческий акт, является бессознательным феноменом. Но как и в искусстве здесь требуется сила воли и сила эго, чтобы трансформировать фантазии в реальные события, несущие обновления. Влюбленность, таким образом, становится необратимой (вспомним категории, которые мы использовали, говоря об обновлении при посвящении), а объект любви становится по-настоящему священным и незаменимым. Как и искусство, любовь вынуждена быть творческой и оригинальной, потому что в рациональном обществе, окружающим нас, нет языка, готового и способного выразить ее.
В сущности, у любого человека есть творческие фантазии, но лишь немногие могут из этих фантазий создать художественные произведения. И подобным же образом влюбляется каждый, но далеко не все достигают той стадии любви, когда фантазии об обновлении сталкиваются с реальностью и сопротивляются ей, несмотря на отсутствие заранее установленных правил. Влюбленный вынужден постепенно прекратить пребывать в состоянии, когда он захвачен чем-то, находящимся за пределами его эго, или трансцендентной бессознательной силой. Любовь должна быть инкорпорирована в эго. Но обычно человек пассивно переживет состояния вдохновения и остывания, пока, наконец, любовь не проходит, подобно наркоману, пережившему новый экстатический опыт и затем ожидающему, когда эффект препарата закончится. По этой причине с незапамятных времен влюбленность сравнивают с действием ядов или волшебных чар. Опьянение и влюбленность имеют общую архетипическую матрицу, потенциально они оба связаны с посвящением.
Неизбежно наступает момент, когда клиент приходит в полную негодность, что характерно для любой терапии. Разница только в степени выраженности. В нашем случае картина может выглядеть достаточно грустно. Клиент истощаем, тяготится контактом, чувствует угрозу, которая скрывается в надвигающейся близости. Все становится скучным, ничего не радует. Да еще ретивый нарколог назначает антидепрессанты, что только растянет тоску во времени. Алхимики говорят —нигредо, наши клиенты называют это пережженкой. Это чернота чернот, нигредо нигредо. Я говорю о пролонгировании, затягивании депрессивной стадии терапии. «Черная» фаза обязательна, без нее не будет основы для рождения нового, это необходимо. Но в работе с личностью, пораженной наркотиком, когда наступает момент нигредо, я сразу становлюсь бдительной, как следователь на пенсии. Моя задача — не пропустить момент готовности клиента выходить из черной субстанции, т.е. не «пережечь», «снять с огня», помочь подняться росткам нового в психике. Иначе депрессия приобретает затяжной характер, доходит до уровня клинических форм. Дважды я сталкивалась и с самым страшным разрешением депрессии — самоубийством. Суицид наркомана, активно использующего наркотик, явление, увы, нередкое. Вдвойне больно, когда они уходят на этапе выздоровления. Два креста на моем кладбище, и одна записка с упреками… Коллеги, пережившие подобный опыт, простят это эмоциональное отступление. Я нуждаюсь в том, чтобы подчеркнуть — я помню.
Чаще, конечно, трагедии не происходит — клиент просто опять начинает добывать и употреблять наркотики. А это пока все же драматический жанр.
Итак, клиент «завис» на стадии депрессии. Все, что могло сгореть, сгорело. Кажется, продукт (т.е. контакт) погиб безвозвратно. Все приходится начинать сначала. Однако, повторное прохождение всех стадий терапевтического процесса будет быстрей, и клиент, и терапевт уже имеют опыт, который, как и неудачу, можно и нужно обсуждать. Распознавание надвигающейся «черноты чернот» достаточно простое — по контрпереносам: где-то минут за двадцать до начала встречи появляются сладкие грезы на тему «хоть бы не пришел». Хочу также сказать, что готовность клиента завершить депрессию покажет себя в появлении энергии, чаще агрессивной. Иногда важным указателем становятся энергетически насыщенные сновидения. Но, как раз процесс выхода из депрессии наркомана имеет мало специфических признаков. Он выходит из депрессии, как все люди, важно не пропустить этот момент!
Депрессивное состояние — это и о сопротивлении. Его надо отличить от действия защит. Защищающийся наркоман активен, может быть агрессивен, стать Трикстером, едко высмеивающем все и вся, т. е. будет действовать. Даже если обороняется молчанием, то молчит очень энергично! Сопротивление же выглядит иначе: клиент тихий такой, бледненький, голос монотонный, иногда сосет палец или спит. Это если вообще изволил явиться. Пропуск сессий с последующим, а не предваряющим звонком — обычное явление. Причины выдвигает разные: «забыл», «не ходил транспорт», «болела голова». Удивительно, что подобным образом выглядит и сопротивление терапевта, палец только реже сосет. Когда клиент в сопротивлении, не имеет смысла угощать его какой-либо аффективно заряженной информацией, а также спешить с интерпретацией. Никто вас не услышит, формально отзовутся и все. В этой точке процесса, который я называю «остывание», надо понимать, что горячий, важный материал готов. Он рядом, но есть страх обжечься, травмироваться. Если спокойно переждать этап сопротивления, особенно молчание и невнятность, и не позволять себе слишком аффектировать от нетерпения, сопротивление свернется быстрее. Вспомните кухню — сколько раз лопалась посуда, когда мы слишком рьяно пытались остудить что-то горячее. Так и атака на сопротивление легко приведет к потере теменоса. Восстанавливать его потом трудно. Сопротивлению содействует Тень клиента.
Повторю, что в терапевтическом альянсе скопившаяся энергия Тени создает тяжелую атмосферу. Наркоманы часто без предупреждения уходят из психотерапии, возвращаются к употреблению наркотиков. Кажется, что это внезапный и ничем не объяснимый процесс. Однако, терапевт, способный к рефлексии, может заметить скрытые сигналы собственного бессознательного, которые указывают на грядущее неблагополучие или разрыв контакта: ощущение беспомощности, внезапно возникающей злобы на клиента, телесную скованность. Нередки долгие тягостные паузы. Даже опытные терапевты, которые умеют спокойно выдерживать пассивность клиента, могут ощущать в этот период дух, присутствие чего то зловеще-невыносимого. Как затишье перед грозой. Обращение к чувствам клиента в этот момент обычно бесплодно — мы получим холостой, нейтральный ответ: «не знаю», «все в порядке». Имеет смысл сделать смелый шаг и направить свет непосредственно в Тень, т. е. возразить клиенту: «Нет, все не в порядке», или сказать о своих чувствах: «Эта пауза меня тяготит». Так мы призываем клиента бесстрашно исследовать то, что происходит, не оставляем его наедине с Тенью. Да и сами остаемся честными, и, что немаловажно, в контакте с собой.
Описывая подавленность, хочу рассказать о полярном состоянии, знаменующем предпсихотическое состояние — беспричинная веселость, даже эйфория. Клиент оживлен, многословен, смеется. Сначала можно даже обрадоваться, наконец, что-то позитивное. Но чуть позже внимательный взгляд заметит излишнюю суетливость, болезненный блеск глаз, измененный тембр голоса, несвойственные ранее выражения. У терапевта возникает сильное беспокойство, даже страх, желание покинуть терапевтическое пространство, т. е. убежать. Это уже не затишье перед бурей, а напряжение после услышанного сигнала воздушной тревоги. Такое состояние у клиента находится на пределе компетенции психотерапевта, оно в неизмеримо большей степени обусловлено органическими причинами, нежели психологическими. Тактика однозначная — клиента надо попробовать успокоить (а успокоить смеющегося во много раз труднее, чем плачущего) и мягко, но настойчиво склонить к врачебной помощи. Вообще, всегда хорошо иметь контакт с грамотным психиатром-наркологом. Пугать не хочется, но если наркозависимый клиент не получит в этот момент медикаментозной помощи, он обречен на психотический эпизод, который имеет тенденцию к длительности. К счастью, с такими состояниями имеешь дело редко, они больше свойственны ранним этапам абстиненции, когда еще идей пройти психотерапию у клиента и в проекте не было.
