До сих пор в нашем исследовании рассматривались те элементы глубинной психологии, архетипические модели, которые стоят за потреблением наркотиков. Мы исходим из того, что не оцениваем наркотик как хороший или плохой, поскольку эти категории следует применять к отношению индивидуума к выбранному им наркотику. И все же, мы осознаем, что такое обсуждение наркотиков является чем-то вроде интеллектуальных спекуляций. Нашей основной целью было не описание отдельных веществ, а исследование психических тем, возникающих вокруг наркотиков, и архетипических ожиданий, проецируемых на них. Если выйти за пределы этих интеллектуальный построений, то следует признать, что термин «наркотик» относиться к веществам, совершенно различным по своему воздействию и почти не поддающимся классификации. На один и тот же наркотик у разных людей может быть различная реакция. Классическим примером тому является алкоголь, который может заставить одного человека впасть в депрессию, а другого — в эйфорию.
Не выходя за сферу нашей компетенции, можно утверждать, что с точки зрения структуры глубинной психологии эффект наркотиков бывает двух типов. Конкретное вещество может находиться где-то между двумя полюсами. Наркотик способствует символическому опыту, активируя бессознательное (эффект символизации), либо он временно изменяет отношения между эго и суперэго (эффект гипертрофии). Совершенно очевидно, что галлюциногены ближе к первому полюсу, в то время как алкоголь (и амфетамины вместе с большинством веществ, изменяющих сознание) ближе ко второму полюсу. Это разделение помогает понять сделанные ранее наблюдения, что сакральный характер вещества, сопровождающего различные фазы посвящения, больше всего выражен в галлюциногенах. Алкоголь, даже если он выпивается в группах и с соблюдением ритуалов, никогда не становится «религиозным стимулом» в такой же степени, как галлюциногены, потому что не имеет прямого отношения к символическим и образным переживанием. Алкоголь влияет на проявление образов только при очень высоких уровнях интоксикации, но даже в таких состояниях обычно вызывает мало образов. Белая горячка — самый драматический тому пример.
Алкоголь используется в определенных коллективных ритуалах, но не из-за его содействия символообразоваиию, а из-за создаваемой с его помощью атмосферы экстраверсии, которая необходима для сплочения группы. Гелпке (см. главу 3) полагает, что терпимость общества к наркопотреблению соответствует доминирующей психологической установке. Так как экстраверсия высоко ценится в нашей культуре, отношение к алкоголю на Западе более терпимое, чем на Востоке, где доминирующая культура способствует интроверсии, и соответственно более широко распространен гашиш.
Это замечание может объяснить, почему использование галлюциногенов редко вызывает зависимость или риск маниакально-депрессивного заболевания по сравнению с другими типами наркотиками. При использовании галлюциногенов измененные состояния сознания имеют ярко выраженное символическое содержание, которое не забывается, когда видения постепенно исчезают. Многие чувствуют, что не могут и не должны описывать свои видения, аналогичные тем, что переживаются во время посвящения. Они проходят медленный процесс переработки, в котором эго продолжает вести диалог с символами и подвергается влиянию архетипа, стоящего за этими символами.
Например, после принятия ЛСД даже по прошествии нескольких недель человек может переживать моменты внутренних озарений, когда он вдруг захвачен каким-то чувством или образом. Риск в таких состояниях связан только с психотическим срывом. При отсутствии внешней или ритуальной поддержки эго может взорваться под давлением внутренних образов или «живого Бога».
Возвращаясь к первой из наших формулировок об эффекте наркотиков, следует отметить, что речь велась о символизации, а не просто о продуцировании или восприятии символов. Символическое восприятие образов является важным, но не единственным открытием, которое может принести использование наркотиков. Глагол «символизировать» означает «сводить вместе», чтобы создать новое сочетание, значительное по воздействию.
При «хорошем полете» наркоман не только видит символы, но и чувствует себя «символически», чувствует, что восстанавливается целостность бытия, что он примиряется с экзистенциальной ситуацией, выходя за ее пределы и открывая непостижимый смысл. Он чувствует, что возвратился, не утратив своего места в мире и ориентации во времени и пространстве.
Каждый символический опыт в определенном смысле необратим. Он похож на ту фазу в процессе посвящения, которая приводит к развитию целостного индивидуума. Если же индивидуум переживает гипертрофию эго вместо символического опыта, то он не извлечет из такого опыта никакого продуктивного психического обогащения. Все с чем он останется, так это с чувством утраты определенной энергии, как будто у него есть клад, но ключ потерян. Именно это неугомонное желание найти тот ключ может привести к дальнейшим экспериментам с веществом, принимаемым в больших дозах и с большей частотой.
Будет тавтологией определять наркотическую зависимость как приобретенную привычку. Но можно рассматривать зависимость, как поиск трансцендентного опыта, который человек всегда ищет, но не может достичь. Одержимость в преследовании этой цели быстро ведет к маниакальному состоянию.
Традиционно, новые или зарубежные наркотики встречают настороженное отношение, их боятся, тогда как к потреблению алкоголя относятся снисходительно. Есть определенная мудрость в такой «традиции». Алкоголь по своей природе наркотик и может вызвать самую серьезную разновидность патологической зависимости. Потребитель защищает ни какие-то свойства самого алкоголя, а древнюю ритуализацию распития. Это одна из наших вековых традиций в отличие от импровизированных ритуалов, которые создавали, например, западные любители опиума. Создается впечатление, что в престижных итальянских трактирах и тавернах, где поддерживается социально ритуализированное распитие, вне зависимости от количества выпитого алкоголя существует какое-то инстинктивное чувство предела, и редко возникает насилие или негуманное поведение. Но эти трактиры посещают все больше пожилые люди, а молодое поколение не приходит на смену. Трактиры — это наследие прошлого, время от времени они закрываются и уже не открываются вновь. Есть один напротив двери моего дома. Хозяин всегда говорит, что хочет уйти на пенсию, но все же год за годом продолжает работать. Если бы он закрыл свое заведение, его клиенты, вероятно, стали бы пьяницами-одиночками. Эти посетители часто поют песни, не только потому, что трактир представляет для этого возможность, но и потому, что обстановка активирует их внутренние архетипические переживания. Оставшись без трактира, эти мужчины, вероятно, продолжили бы выпивать, но уже без песен и горячих бесед о политике, искусстве и спорте. Единственной вещью, которая давала бы им тогда тепло было бы само вино. А пока в трактире все еще есть атмосфера жизнерадостности и всеобщего энтузиазма. Складывается впечатление, что у молодого поколения нет своего особенного ритуального контекста для распития алкоголя. Обычно молодые люди пьют везде, где только могут, — на вечеринках, в шумных ночных клубах или просто на улицах.
Вероятно, мог бы возникнуть новый ритуальный контекст, но перенос наркотика из одного контекста в другой сопряжен с огромной ответственностью. Если бы потребление алкоголя лишилось рамок западной традиции, он, скорее всего, стал бы таким же наркотиком, как и все другие.
Неизвестно, какой модели алкогольного потребления будет следовать молодое поколение. Однако, наблюдаются социологические изменения, как, например, распространение женского алкоголизма. Его значительный рост тесно связан с изменениями в потреблении алкоголя мужчинами. Было время, когда некоторые виды распития были исключительно мужскими, касалось ли это выпивания вина за едой или ритуальных попоек с друзьями в тавернах. В прошлом, из за культурных запретов и отсутствия приемлемых ритуалов женщины пили в одиночестве и одни только ликеры. В нашей традиции нет образа или представлений о группе выпивающих женщин. Образ выпивающей женщины, одинокой и расстроенной, предвещал ритуальное вырождение, происходящее в наши дни.
Женщины, все же, реже, чем мужчины, обращаются к алкоголю и незаконным наркотикам, но нельзя из этого сделать вывод, что природа женщины менее расположена к зависимости. Скорее, существует два культурных элемента, которые удерживают женщин от употребления алкоголя и наркотиков. Прежде всего, у женщин меньше свободного времени, чем у мужчин. Понятие «свободное время», несомненно, мужское изобретение. Во-вторых (и это напрямую касается нашего исследования), модель посвящения и эзотеризм с древних времен предназначались исключительно мужчинам. Это означает, что женщинам были малодоступны, или совсем недоступны более ритуализированные и менее опасные формы потребления наркотиков. С социологической точки зрения, женщины находятся в авангарде процесса вырождения и профанации потребления наркотиков. По уровню потребления мужчины все еще опережают женщин, но этот разрыв, по-видимому, будет сокращаться.
Классификация наркопользователей, например, на основе выше указанных категорий или типа наркотика может быть важной задачей, и тем не менее, в определенном смысле она отвлекала бы нас от главного. Поскольку наше исследование должно оставаться глубинно-психологическим, а не социокультурным или психофармакологическим, то наш интерес должен быть направлен к бессознательным конечным целям потребления наркотиков. По большей части, эти цели, однако, не осознаются, поэтому уделяется так много внимания потребляемым веществам. Близорукость сознательной позиции сопоставима с вырождением до потребительской установки, которая, становясь самоцелью, приводит к страданиям. Такое вырождение сегодня довольно распространено из-за атмосферы пассивности и недостатка усилий по трансценденции себя и своей ситуации. «Смыслом» любой ситуации является все, что ощущается в данный момент на поверхности, — тенденция, которую Мак Люэн сформулировал в средствах массовой информации следующим образом: «Медиум и есть послание». Эта фраза была сформулирована, чтобы показать эффект распространения и злоупотребления «средствами коммуникации», но эта формула так же применима к проблеме потребительской идеологии и наркомании. Потребление наркотиков является средством для установления контакта и связи с новыми психическими состояниями. К сожалению, применяя наркотики, люди постепенно прекращают искать ;вязь с чем-то новым и концентрируют внимание на самом наркотике — что было средством становится целью.
В результате изучения действия средств массовой информации доказано, что телепрограмма о насилии, даже если еe выпускали с поучительной целью, скорее способствует распространению насилия, чем сплачивает аудиторию против него. Подобным же образом, даже если телевидение пытается нас чему-то учить, то в конечном итоге оно учит смотреть его больше. Поэтому сегодня потребление наркотиков побуждает индивидуума снова обращаться к наркотику, а символический опыт ничему его так и не учит по той простой причине, что этот опыт должным образом не организован и не уважается, как т. н. культе пейота или в ритуальном наркопотреблении.
Вот почему наше внимание посвящено таким моделям психического действия, архетипам, которые образуют вечно присутствующую, хотя и скрытую основу всех явлений.
Такой подход оказывается наиболее плодотворным, поскольку удерживает нас от отделения индивидуума от коллективного измерения и позволяет рассмотреть проблему не только с точки зрения патологии, но и как бессознательную попытку достичь архетипических целей. Именно к этим целям человека больше всего инстинктивно влечет. Они представляют реальную проблему, скрытую за неприятным фасадом наркомании. Если не удастся идентифицировать цель, к которой мы бессознательно стремимся, если не получится осознать нашу скрытую потребность, то рано или поздно она потребует удовлетворения, Не понимая этого факта, трудно будет бороться против наркотиков и наркомании. Даже, если бы мы преуспели в борьбе с наркотиками, базовая потребность, являющаяся, по нашему мнению, потребностью в посвящении, не получая адекватного удовлетворения, приняла бы еще более ужасные формы. (Мы уже ссылались на элемент посвящения в террористических группах.) По этой причине такую потребность нужно понять, и только тогда мы сможем ответить на нее и дать ей выход.
Но аналитику не позволительно задавать вопросы о внешней реальности без рассмотрения скрытых мотиваций, являющихся главным объектом его интереса. И нет нужды доказывать, что изучение скрытых архетипических структур (потребности в посвящении), а не внешних явлений (мира наркотиков), — не только психологически глубже, но и приносит больше удовлетворения, более захватывающе и вдохновляюще. Занятие же феноменологией, описанием внешних аспектов наркомании в нашем обществе, нельзя назвать ни привлекательным ни удовлетворяющим. Это неприятное, расстраивающее и удручающее явление.
Как упоминалось ранее, изредка аналитикам доводится помогать наркоманам в их исправлении. Наркоманов редко берут в качестве пациентов. Существует риск того, что он может погружаться в изучение архетипических структур, чтобы избежать осознания менее приятных, но более актуальных аспектов своей проблемы.
По большей части наркомания поражает тех людей, которые не знают, как принять жизнь. Невозможно избежать разочарований, так же как и полностью разрешить все противоречия. Можно сказать, используя знаменитое выражение Молро, что к наркотикам обращаются люди, не знающие, как принять чисто человеческую ситуацию. Если бы наркоман снизошел до этой ситуации, ему бы пришлось осознать, что он предал изначальную потребность в посвящении, превратив ее в чисто потребительский подход. Но он не идет ей навстречу, а реагирует бегством. Он готов заплатить любую цену, лишь бы быть свободным от этой жизненной ситуации. Но цена очень высока. Она может заключаться в финансовом разорении, не говоря уже о разрушенном здоровье, эмоциональной жизни и духовности. Свобода достигается, когда индивидуум чувствует себя «полубогом», но, прежде всего, когда почти стабильно устанавливается «адское» состояние. Без сомнения, в какой-то момент человек начинает искать освобождение от этого «адского существования». Но поскольку часто невозможно вернуться к человеческой жизни, остается только ждать освобождения, которое придет со смертью.
Изучение скрытых аспектов наркомании приветствуется, но в то же время следует прилагать усилия, чтобы не стать чисто теоретическими исследователями. Иначе мы бы повторили ошибку наркомана — стали бы отрицать человеческую ситуацию с ее ужасными и непримиримыми противоречиями.
Прежде всего возникает вопрос, являются ли два обсуждаемых типа посвящения — «обращенное» и «отрицательное» — в сущности идентичными в своей архетипической основе. В обоих случаях это посвящение, ведущее вниз, к низшей форме жизни или к «нежизни», или к темноте—это посвящение в духе нашего времени. Как говорил Юнг, старые боги скорее подавленны, чем искоренены, они превратились в болезни и психические инфекции. Ницшеанское «Бог умер» предвещало падение позитивной религии, особенно христианства. Но зато божества смерти набрали силу, что стало очевидным не столько из неосатанинских культов, сколько из-за непрямых, но шокирующих последствий деструктивных идеологий. Осмелимся предположить, что смерть Бога привела к торжеству божества смерти. С этой точки зрения, ритуалы, на самом деле не исчезнувшие, действуют здесь только в теневой форме, а посвящение находится в услужении у божества преисподней.
Наркоманы с более развитым самосознанием обычно открыто признают свои саморазрушительные наклонности. Они говорят, что предпочитают контактировать со смертью понемногу, постепенно двигаясь в этом направлении и предоставляя случаю решить их судьбу. Даже если интерпретировать эту установку, как стремление достичь радикально новой ситуации в своей жизни, здесь еще нет открытого столкновения со смертью, как должно быть у посвящаемого, от которого требуется пережить психическую смерть и преодолеть опасные испытания. Наркоманы, по большей части, пассивно встречают свою смерть.
Те же, кто хорошо осознают свое саморазрушение и явно захвачены архетипом отрицательного героя, по-видимому, являются личностями, выбравшими радикальную и драматическую роль, но колеблющимися в осуществлении своего выбора. Им недостает энергии героя, силы воли, способности принять ответственность за собственную судьбу. Сознание чувствует силу архетипической модели, но не в состоянии следовать целиком этой модели. Куда бы мы не посмотрели, повсюду видно, что наркотики приносят смерть. Смерть откладывается и переносится в конец процесса, который, будучи архетипическим, начинает развертываться автономным образом, так как процесс не может подчиняться сознательным решениям, если за ним стоит бессознательная сила активировавшейся модели. Даже самые продвинутые из наркоманов (в смысле осознания своего положения) живут в мучительной двойственности, в ежедневном компромиссе между стремлением радикально, решающим образом измениться и маленьким бегством к своей ежедневной привычке.
Профанация культурных факторов не позволяет этой потребности в обновлении развиться в спокойный и торжественный процесс с должным уважением к священному, который необходим психике индивидуума для придания ценности внутренним переживаниям. Потребительское отношение, укоренившееся в каждом члене нашего общества, побуждает его бездумно экспериментировать с наркотиками и их воздействием, а также представляет собой форму профанного псевдоритуала. Псевдоритуал в такой дегенеративной форме, называемый нами обсессивностью или навязчивостью, дает выход подавленной в нашем обществе потребности в ритуалах.
Наркопользователь, таким образом, переворачивает модель — возрождение происходит в первые минуты эйфории, а затем наступает смерть. Отречение как обязательная психологическая фаза отрицается, но позже проявляется в форме физиологической ломки, когда принятое вещество прекращает действовать на организм наркомана. Можно предположить, что отречение есть психологический элемент архетипа, который нельзя устранить подобно тому, как происходит возвращение вытесненного (бессознательных желаний).
Весь этот психологический процесс можно также описать, применяя концепцию «позиции» Мелани Кляйн вместо архетипической модели, так как эта концепция во многих отношениях соответствует идее архетипа6 (См. статью Мелани Кляйн «Вклад в психогенезис маниакально-депрессивных состояний у взрослых» из книги «Любовь, вина и возмещение». М. Кляйн объясняет, что в своих исследованиях младенчества она перешла от концепции фазы к концепции позиции (площадки), так как одни и те же механизмы — параноидальные, маниакальные и депрессивные — действующие на маленького ребенка, остаются потенциально активными всю жизнь. Изучая эти фазы, можно лучше понять, например, маниакально-депрессивное состояние у взрослых)..
Согласно Кляйн, различные депрессивные состояния в жизни человека возникают по модели, сформировавшейся в определенный момент в раннем детстве. Этот момент наступает, когда ребенок становится способен воспринимать мать целостно, например, она больше не является только хорошим объектом (питающая грудь), но одним неделимым сложным целым, включающим также возможность матери быть плохой и вызывать у ребенка агрессию своими требованиями и ограничениями. …Ребенок начинает видеть свою мать как целостную личность и идентифицироваться с ней как целостным, реальным и любимым человеком. Именно тогда на передний план выходит депрессивная позиция» (Klein, p. 286).
Это раннее переживание создает основу для других депрессивных переживаний в жизни (а также для параноидных и маниакальных переживаний соответственно): «Если ребенку в этот период жизни не удается сформировать любимый объект внутри — если не произошла интроекция хорошего объекта — то возникает ситуация „потери любимого объекта» как в состоянии меланхолии у взрослых».
Проработка и преодоление последствий утраты «хорошего» объекта и чувства вины за свою агрессивность к этому объекту связаны с кляйнианской концепцией возмещения: «Стремление к возмещению, играющее большую роль в нормальном процессе преодоления инфантильной депрессивной позиции, развивается различными методами. Я упомяну лишь два основных: маниакальные и обсессивиые защиты и механизмы». Нельзя не заметить, что процессы, описанные Кляйн, происходят по модели, которая в патологическом аспекте повторяется в наркозависимости. Также, как в депрессивной позиции, в случае употребления наркотиков большую роль играет чувство вины, и наркоман часто фантазирует о наивных и решительных формах исправления. Маниакальный и обсессивный тон повторяющегося, непрестанного и похожего на одержимость возврата к наркотикам похож на тон современной потребительской идеологии в целом, самым нездоровым аспектом которой является наркозависимость.
Использование наркотиков никогда не приносит интроекции ни нерушимо стабильного ни постоянно хорошего объекта» и, следовательно, не оставляет удовлетворенности после прекращения «хорошего» действия наркотика (или экстатического эффекта) на организм потребителя.
Но если прогрессия (или регрессия до параноидно-шизоидного состояния) в значительной степени происходят в рамках движения к возмещению (репарации объекта), то можно предположить, что наркоман бессознательно мотивирован стремлением прочувствовать и проработать стадию возмещения, а также снять с себя чувство вины через самопожертвование. Такое предложение оправдано, даже если учесть тот факт, что часто процесс возмещения, воодушевленный исключительно желанием регрессировать до экстатического или «океанического состояния», соответствует ситуации, предшествующей установлению стабильного эго. По мнению Кляйн, возмещение ущерба и чувство вины— это не патологические переживания или отклонения от естественного процесса роста, а необходимые фазы в развитии эго и в обретении нормальной способности любить. Нарциссизм и психическая хрупкость наркомана показывают, что он не прошел эти фазы. Можно предположить, что он бессознательно ищет переживания утраты, пытаясь заполнить эту пустоту.
В теории Кляйн развитие индивидуума делится на фазы и рассматриваются переходы между ними. Такое движение представляется естественным психическим развитием в раннем детстве. Но гипотеза об их дальнейшем бессознательном существовании (в форме позиций или площадок, которые могут реактивироваться) позволяет увидеть здесь модель для более поздних моментов в жизни и некоторых культурных феноменов, таких как посвящение, в котором для перехода на новую ступень нужно пережить потерю и отгогевать (потерю прежней идентичности вместо «потери объекта любви» в раннем детстве по Кляйн).
Следовательно, Кляйнианская психобиологическая теория описывает базовую структуру, подходящую как для процесса посвящения, так для бессознательных потребностей, стоящих за обращением к наркотикам. То, что наркотики констеллируют тему посвящения, но обращают его процесс, становится еще более очевидно, если наблюдать наркомана не только в обычный период потребления вещества, а в течении длительного времени, включая его попытки бросить наркотики. Пытаясь измениться и «начать новую жизнь», ему с большим трудом приходится переносить абстиненцию. После прилива жизненной энергии под действием наркотика, абстиненция часто ощущается как опыт смерти, так что процесс здесь идет в обратную сторону, по крайней мере в отношении самых заметных вещей.
Существует еще одна точка зрения, которая может поддержать ход наших рассуждений, — клиническая картина наркозависимости в описании авторов, сочетающих фрейдистский и традиционный психопатологический подходы. Знакомство с этой литературой (Розенфельд предлагает довольно исчерпывающий обзор .литературы по этому вопросу. См. Н. Rosenfeld. Psychotic States, London: Hogarth Press, 1965) выявляет то, что читатель возможно уже заметил, — тесное родство между привычным циклом потребления наркотиков (или алкоголя) и маниакально-депрессивным синдромом. Мы не будем углубляться в вопрос о том, что происходит в первую очередь —либо использование наркотиков вызывает этот синдром, либо люди, обращающиеся к наркотикам, уже потенциально маниакально-депрессивны. Со временем возникает тесная связь между обоими интересующими нас явлениями.
Маниакальное поведение характеризуется излишней и дерганной или пустой активностью, а также постоянной потребностью затевать новые дела. Маниакальный индивидуум похож на человека, который только родился и жаден до жизни. С другой стороны, в депрессивной фазе атмосфера печали и смерти сопровождает любое его переживание. Можно сказать, что его жизнеспособность и энергия эго мертвы и тесно связаны с бесконечным трауром. Некоторые писатели указывают, что этот цикл характерен для наркомана, как в его повседневной жизни в целом (маниакально-депрессивный цикл обычно длится, по меньшей мере, несколько месяцев), так и в течение коротких циклов потребления наркотиков (за эйфорией в одурманенном состоянии следует «провал» («down») на несколько часов или дней).
Порочный круг, в который попадает наркоман, толкает его ко все большим дозам в безуспешном поиске состояния, где он сможет избежать опыта смерти. Парадокс, однако, в том, что этот сценарий может привести к настоящей физической смерти. Чем больше доза, тем мучительней и «смертоносней» будет последующее состояние депривации, тем сложнее для наркомана принять депривацию как необходимую фазу, даже если ее рассматривать как подготовительный момент к очередному приему наркотика. Фаза депривации подавляется, выключается из последовательности, ее по возможности пропускают или перескакивают. Наркоман пытается сдерживать приближение смерти, по крайней мере, некоторое время, а потом будь, что будет. На этом маникально-депрессивном ландшафте вершин и долин наркоман пытается выжить, перепрыгивая как акробат с пика на пик. Временами он даже мог бы гордиться своей смелостью, так как ему известно, что он — акробат без страховочной сетки.
Наркоман выражает в экстремальной и опасной форме установку, принадлежащую не только ему одному, а всему обществу. Существует явная аналогия между зависимостью и потребительским поведением, которое основано на беспрестанной погоне за удовольствиями и не допускает ограничений или отказа от обладания, не выносит ухудшения уровня потребляемых товаров и услуг. Некоторые наркоманы, отвергающие доминирующие ценности своего общества, иногда осознают потребительские стереотипы в своем поведении, и это заставляет их еще больше ненавидеть себя. По сравнению с традиционными культурами наша современная культура представляет собой перекошенное маниакальное образование, так сильно наклоненное в сторону будущего, что удержаться от падения может только, убыстряя темп и становясь все более одержимой.
Ни одна культура, предшествующая нашей, не верила в непрерывное и поступательное движение вперед. Не только из-за невозможности технического прогресса в прошлом, а еще и потому, что это осуждалось системой ценностей, призывавшей к чувству меры и самоограничению. С другой стороны, идеология «постоянного роста», утвердившаяся на Западе за последние несколько десятилетий, поощряет рост товаропроизводства и материальный прогресс, упорно отказываясь принять то, что в печали и в отречении от мира может быть какой-то смысл, что вещи да и человек не вечны. Можно наблюдать, как существующее внутри общества недовольство самим собой мифологизируется в пророчествах о грядущем Глобальном кризисе, о мировых катаклизмах, о возмездии. Такое же самопрезрение просматривается в мазохистическом влечении к зрелищам катастроф, когда за стартовую точку берется какой-то реальный эпизод жизни, например, гибель «Титаника», а затем вокруг него вырастает почти сказочная история о том, как гордость человека за технический прогресс наказывается силами природы. Важно не упустить из виду сходство между идеологией потребительского общества, потребностью наркомана во все больших дозах и неустойчивым регрессивным оживлением на маниакальной стадии. Одна и та же модель здесь действует на разных уровнях. Архетипическая теория позволяет нам соединить клинический взгляд (маниакально-депрессивный цикл) с социологическим взглядом (потребительское поведение) на наркозависимость, не противопоставляя, а объединяя их в общей перспективе, чтобы понять бессознательные тенденции, лежащие в основе наркомании.
Детальное рассмотрение этой модели необходимо на разных планах: в культурном (в этой главе) и в индивидуальном контексте (в следующей главе), что позволит включить в сферу данного исследования не только феноменологический и патологический анализ наркозависимости, но и рассмотреть более глубокие психические потребности, лежащие в основе этой проблемы, причем не только связанные с деструктивностью. Исследование наркомании через модель посвящения позволяет сравнить поведение наркомана с общими культурными стереотипами и, таким образом, показать универсальность явления, одновременно выделяя специфические особенности Западной культуры, делающие невозможным возврат к более архаичной (сакрализованной) ситуации. Можно много обсуждать, как исправить такую односторонность, но древние ритуалы уже априори исчезли.
Следует добавить еще кое-что касательно общей значимости нашего аргумента. Относительно легко доказать, что у типичного наркомана, потребителя сильных наркотиков, есть бессознательная потребность в смерти, — этот аргумент является общепринятым и прочным. И также несложно принять нашу модель посвящения и гипотезу о том, что ошибка наркомана заключается в типичной для потребительской идеологии погоне за удовольствиями, что приводит его к перевернутой модели посвящения. Так что модель начинается с чувства обновления и заканчивается переживанием смерти.
И все же здесь описывается архетипическая модель, помогающая понять экстремальное и специфическое явление наркозависимость) с точки зрения естественной и универсальной человеческой потребности, в которой нет ничего патологического (потребность в посвящении или в возрождении). Рассмотрим эту модель на примере более распространенной зависимости.
Многие люди позволяют себе выпивать слишком много алкоголя — легального наркотика. Это бывает, когда, оказавшись в «приятной компании», они слишком увлекаются и теряют меру. На следующее утро они просыпаются с чувством опустошенности и недомогания, как физического, так и психологического. Давайте рассмотрим это неприятное пробуждение, похмелье. В этом состоянии многие люди ощущают чувство вины, особенно, если это уже происходило не раз. (В таких случаях уже существует элемент навязчивости, который, нравится это или нет, создает основу для патологической зависимости). Люди сокрушаются, давая различные рациональные оценки своему поведению: «Зачем я позволил себе напиться?» или «То веселье не стоило такого похмелья, теперь-то я буду знать». Весь этот процесс является бессознательным ритуалом, не контролируемым рациональным эго. Даже такое внешне рациональное осуждение своего поведения на самом деле необходимая часть заранее установленного ритуала — этап траура и оплакивание самого себя. Если согласиться, что бессознательная потребность в опыте смерти присуща наркоману и в менее явной форме всему обществу, то архетипическая модель должна относиться и к простому утреннему похмелью. Рассматривать цикл «пьянство-похмелье» лишь с точки зрения индивидуального патологически навязчивого поведения недостаточно, так как в таком случае игнорируются бессознательные цели.
Возвращаясь к уже упомянутым теориям, следует задаться вопросом, не ищет ли индивидуум (возможно бессознательно) не только регрессии, вызванной пьянством, но также и последующей утренней депрессии, то есть процесса «проработки» и преодоления посредством возмещения по терминологии Кляйн. В похмелье можно видеть процесс исправления как физического, так и психологического состояния. Искусственный избыток пуерильной энергичности трансформируется в депрессию, в сатурническое состояние, когда конечности кажутся свинцовыми, мысли тяжелыми, словно наступила преждевременная старость. Человек среднего возраста, который накануне ночью танцевал и забавлялся как дитя, на следующее утро переполнен физической болью и мрачными негативными мыслями о собственной жизни. На первый взгляд, болезненное похмелье кажется состоянием смертельной опустошенности, а опьянение — переживанием полноты жизни. Мы оправдываем склонность многих творческих людей к пьянству и наркотикам бурным характером их жизни. Художник находится ближе к глубоким корням жизни, и пьянство является выходом для его почти переполненного потока либидо, поскольку либидо ищет экстремальных переживаний и не удовлетворяется рамками обыденной жизни. Художник ближе к глубочайшим истокам жизни и смерти. По этой причине его влечет и к состоянию опьянения и к опустошенности на следующее утро, что является архетипическим и метафорическим выражением жизни и смерти соответственно. Вероятно именно алкоголь давал Хемингуэю не только усиление его необузданной витальности, но и саморазрушительные порывы на следующий день после пьянства, бросание вызова самой смерти, что стало основной темой его творчества и жизни.
Часто к пьянству обращаются почти сознательно, чтобы испытать освобождение от иллюзий и психические страдания на следующий день —не менее важная бессознательная цель, особенно для творческих людей. Это происходит в тот момент, когда индивидуум чувствует себя наиболее «выдохшимся» из-за разных обстоятельств, и справившись со своим раздражением, он может прочувствовать дилемму «быть или не быть» более ясно, чем в состоянии опьянения, когда в нестабильном состоянии разума он был подвержен коллективному влиянию. Можно сказать, что эта дилемма будет живым, а не абстрактным переживанием, она проявится и будет прожита интенсивно на протяжении ночной смены настроения.
Любой, кто изучает репрессивные аспекты нашей культуры, не может не поразиться удивительному парадоксу пробуждения после пьянства. В мире, построенном на критериях рациональности, есть иррациональные и сильные эмоциональные переживания. В мире, стремящемся ко все большему производству и потреблению, распространяются отрицательные явления.
Кажется, что наша официальная культура придает малое значение возрождению, не говоря уже о раскаянии. Но не следует полагать, что можно устранить элементы, игравшие долгое время важную роль в экономике психики, они вновь появятся в бессознательном и в косвенном виде. Распространение наркотиков является продуктом нашего общества и предупреждением о самых слабых аспектах нашей культуры. Эта мысль снова и снова повторяется в комментариях по поводу сегодняшней социологической ситуации. Не прекращающееся потребление наркотиков с его постоянным аспектом потребности в смерти и посвящении представляет собой протест против нашей культурной ограниченности. Не только наркоман, но и «нормальный» человек, не только социолог, но и глубинный психолог — все, кого волнует тема наркомании — бьют тревогу по поводу попыток нашего общества подавить, утилитарным и рациональным образом, архаическую потребность в возрождении.
Первые годы работы в наркологии я обучалась терапии зависимостей у американских коллег. Мне не очень импонировало их стремление к упрощению и строгой систематизации. Для них основной прием в терапии зависимости — это проработка патологических защитных механизмов. Выглядит это следующим образом. Механизмы тщательно проклассифицированы, каждый специалист снабжен табличкой с названием соответствующей патологической защиты, сведениями о формах ее проявления и способах вербальной проработки. Остается только выполнить действия сообразно инструкции. Для этого они (специалисты) активно используют конфронтацию, а возникающее при подобных интервенциях возмущение клиента интерпретируют как сопротивление лечению. И вторично подвергают зависимого конфронтации. А ведь клиенту в этот момент очень больно. И не всегда удается убедить, что эта боль обусловлена реакцией болезни на терапевтическое вмешательство. Болит душа, мучительным переживаниям подвергается человек, а не абстрактная «зависимость». Поддержка и контейнирование не предусмотрены — за этими вещами клиент направляется в группу самоподдержки. У них ведь наркозависимый никуда не уйдет, он связан страховкой, т.е. финансовыми обязательствами, с одной стороны, и обязательным, юридически контролируемым посещением группы самоподдержки — с другой стороны.
Вмешательство происходит по следующей схеме: доктор — терапевт очистит от защитных механизмов (без анестезии), заплаканный клиент стремительно побежит в группу «Анонимные Наркоманы», а там его и поцелуют, и на ранку подуют, и пожалеют, а главное — скажут, что «у нас тоже так было». После такого теплого приема клиент остается в группе. Известно, что программа «Двенадцать Шагов» изначально была духовно ориентированной. Ее высоко оценил К. Г. Юнг в письме к основателю программы Биллу Вильсону. Юнг подчеркивал значение обращения к духовному в психике в процессе исцеления от химической зависимости. Но когда принципы «Двенадцати Шагов» инсталлировались в медицинские и реабилитационные учреждения для наркоманов, они утратили самую главную сущность — духовную основу. Появились профессиональные выздоравливающие — консультанты по химической зависимости, множество предписаний и регламентов о том, как проводить группы, штампованных структурированных заданий для наркоманов. Отмечу, что процесс стандартизации программы «Двенадцати Шагов» начался в США, в Россию этот метод пришел уже в достаточно рафинированном виде. Задания состоят из шаблонных вопросов, порой бессодержательных, на которые необходимо ответить, затем доложить на групповой встрече, где проводится обсуждение ответов. Отказ отвечать расценивается как сопротивление лечению. Но я, например, не смогла бы ответить, на такой вопрос: «Назови три дела, которые ты сегодня сделал для усиления своей зависимости?». Наверное, сопротивляюсь… Группы и индивидуальное консультирование проводят люди с поверхностными знаниями, т. е. со средним образованием по специальности «социальный работник в области наркологии». Каким разрушительным образом это влияет на их профессиональную самоидентичность, вопрос, остающийся пока без ответа.. Могу сказать только, что статус профессионального больного представляется чем-то противоестественным. Наркозависимый получает деньги за воздержание и постоянную апелляцию к прошлому опыту, где тут развитие и созревание личности? Опираясь на личный опыт общения с консультантами по химической зависимости, могу сказать, что нередко эти люди имели непомерно раздутую персону, в работе не брезговали избыточной авторитарностью, скрывая недостаток знаний за вычурным сленгом. Впрочем, не сомневаюсь, есть и другие, позитивные, примеры.
Мое мнение, что основное «слабое звено» подхода, ориентированного на группы самоподдержки в том, что за борт из содержания терапии выброшены взаимоотношения наркотика и личности, конкретного человека, конкретные тесные личные отношения с наркотиком. Своим взглядом на сущность этих взаимоотношений я поделюсь ниже. Уникальность личности потерялась, места для духа не осталось. Полагаю, что то, что было предназначено как некие вехи для объективной трансформации — Индивидуации, превратилось в свод упражнений для конструирования и тренировки социально приемлемой персоны. Этому же способствуют и официальные критерии, используемые в России, для оценки качества ремиссии наркоманов: внешний вид, наличие адекватной работы/учебы, отсутствие правонарушений и симпатии к криминальной культуре. Нет вопросов, обращенных к духовному и душевному благополучию личности. В результате нередко встречаешь клиентов, находящихся на стадии тяжелого душевного кризиса, на грани разрушения, но внешние критерии остаются вполне удовлетворительными.
То есть в медицинской отчетности современной наркологии критериями выздоровления считаются лишь относительная социальная адаптация и отсутствие рецидивов. Самореализация и личностное развитие категориально не рассматриваются. Поэтому выздоравливающий вынужден самостоятельно искать пути к внутренней свободе, этого требует Самость. Иногда выбираются тупиковые пути. Так, зависимость от наркотиков сменяется игроманиеи, занятиями бодибилдингом, которые часто носят навязчивый характер, становятся самоцелью. Известно, что определенная часть выздоравливающих начинает заниматься различными духовными практиками, порой небезопасными для психического и физического здоровья. Львиная доля этой «определенной части» просто находит для себя способ еще большего регресса. Тоталитарные секты считают наркозависимых удобным контингентом для вербовки, их одержимость — плодотворная почва для прививки преданности гуру и членам секты, а слабая связь с реальностью — прекрасное условие для любых внушений. Незаметно для себя, порой при одобрении родных, наркоман, оставив наркотик, попадает в более тяжелую зависимость, предметно направленную на разрушение и без того непрочного Эго. Даже привязанность к Двенадцати-шаговым группам, зацикленность на них мало напоминает настоящую личную свободу.
«У меня вчера был эмоциональный срыв. Я проявил агрессию на бабушку. Позже я проработал эту тему со своим спонсором и осознал, что это была скрытая тяга к наркотику», — монолог на группе самоподдержки русскоязычного молодого человека. Кстати, понятие «эмоциональная трезвость», как необходимое условие поддержания ремиссии, присутствует в концепции, принятой в группах самоподдержки. Это вовсе не означает ясность сознания и спокойствие духа, увы, это означает умышленное избегание любых сильных эмоций. Где тут плацдарм для личностного роста — не понимаю. Как известно, личность развивается, испытывая кризисы, переживая противоречия. Соответственно, такие процессы немыслимы без сильных чувств. А тут они под запретом? Впрочем, любое доброе дело психологической ориентации легко превратить в нечто выхолощенное, бесцельное и бесполезное. Достаточно формализировать процесс.
Но и в глубинной (включая аналитическую) психотерапевтической работе можно — незаметно так — выскользнуть на поверхностный уровень. Полагаю, что происходит это от бессилия терапевта в попытке ускорить процессы изменения и в жажде увидеть позитивные сдвиги, хоть чуть-чуть. Ситуация развивается следующим образом: работаешь-работаешь, клиент расцветает, он порозовел, приходит в чистой рубашке, улыбается иногда. Душа терапевта под воздействием этих видимых факторов наполняется здоровым профессиональным нарциссизмом. Супервизоры хвалят, коллеги восхищаются, появляется репутация Специалиста. Вдруг клиенты начинают наркотизироваться один за другим. В чем дело? В Персоне, способной легко меняться и раздуваться. Персона наркомана очень пластична, возможно, это единственная доступная ипостась психики, которая остается не ригидной. В период активного изготовления-употребления она постоянно находилась в действии, обеспечивая процесс. Чтобы добыть первичную материю и остальные материалы, или ресурсы для добычи наркотика, надо быть актером, способным за короткий срок исполнить несколько ролей. Вот обычная практика наркоманов по добыче ресурсов, предлагаю попробовать: без тренировки и репетиции обойдите соседей в своем подъезде и у каждого попросите по 500 рублей. И завтра повторите процедуру. И послезавтра. И каждому соседу, не важно, знакомому или нет, вы должны будете рассказать такую историю, чтобы отказать не посмели. Задача сложная, но, ведомые своей одержимостью наркоманы решают ее легко. А тут всего двух человек обмануть — себя и терапевта, разве трудное дело? Персоне даже напрягаться не надо.
Воспоминания клиентки: «Я без наркоты уже давно, у меня в руках красный диплом психолога. У моего психотерапевта наворачиваются слезы на глаза. Это очень трогательно. Он столько со мной возился, я счастлива, что могу его порадовать наконец-то. Ночью мне снится сон, что я маленькая, вхожу в комнату, на полу лежит мама, ей отрезали голову. Я пытаюсь приклеить голову назад. Я просыпаюсь в ужасе, иду курить и трижды гашу сигарету о коленку. Так мне меньше страшно. Никому не расскажу». А какая у нее была Персона, у этой девушки, ремиссия которой насчитывала на момент описываемых событий уже пять лет…
Чем сильнее укрепляется и растет Персона, чем большее количество энергии инвестируется во внешние атрибуты личности, тем гуще становится Тень, насыщеннее и опаснее. И она все труднее для осознавания! Рано или поздно концентрация теневых энергий достигнет критических показателей, наступит зловещая развязка, вплоть до психотического отреагирования.
Про взрослую часть личности наркомана много не скажешь, Эго подавленно иррациональными силами, находится у них в подчинении. Все, что разрешается репрессированному Эго — рационализировать, как я уже говорила.
Впервые я повстречал Карло летом 1975 г., когда он обратился в Цюрихскую клинику, где я работал. Несмотря на свою занятость, его отец сопровождал сына. Мать Карло, не имея никакой работы и хлопот по хозяйству, зная, что не увидит Карло довольно долго, все же осталась в Италии.
Карло приехал в клинику из-за проблемы с наркотиками, проблемы достаточно серьезной, чтобы прийти к выводу, что разобраться с ней можно только в закрытом и защищенном месте, жертвуя свободой повседневной жизни. Он был наркоманом около трех лет. Так как он нюхал «нитро» (так он называл тонкие пластинки из краски, сделанные из толуола и ксилена), можно с уверенностью исключить существование какой-либо субкультуры, связанной с этим видом наркотиков, особенно в глубинке в окрестностях Милана, где жил Карло.
Мы знаем, что когда наркотик начинает распространяться в современной культуре, наша культура не может ни официально принять его ни искоренить. Вот почему на практике доминирующая культура вынуждена мириться с существованием некоторых субкультур, пока они не причиняют большие неприятности. Через культ определенного наркотика, через свой этический код, правила и язык группа, образовавшаяся вокруг этого вещества, удовлетворяет потребность в посвящении, подавляемую в повседневной жизни. Тот факт, что путь к посвящению находят маргинальные группы, совсем не говорит об их особой чувствительности. Потребность в трансценденции естественным образом сильнее выражена у тех, кто «на обочине» общества, чем у рядовых членов.
Карло, однако, выстроил свои собственные ритуалы, а не групповые. Вообще-то, слово «строить» — неточное, так как оно создает впечатление, что эго выполняет эту работу. На самом деле, вся субкультура обрядов и ритуалов постепенно всплыла из бессознательного Карло, и его эго было лишь посредником, переводящим бессознательные архетипические образы в коммуникативные формы — в слова.
Карло выбрал свой наркотик совершенно неосознанно. Он не знал, как и почему этот наркотик действовал на его психику, он совершенно не осознавал опасность и непоправимый физический вред от его потребления. И хотя это вещество было современным промышленным продуктом, оно гораздо лучше играло архетипическую роль экзотического и сакрального наркотика, чем марихуана, так широко распространенная у поколения Карло. Отец Карло работал из последних сил, чтобы достичь успеха в бизнесе. У него бы была небольшая фабрика на Севере Италии рядом с Миланом. Он не признавал, возможно, не осознавал, что ситуация в семье стала неблагополучной. Если проводить аналогию между его личной проблемой и более широкой культурной проблемой, то можно сказать, что он вскормлен промышленной, прагматической и ориентированной на успешность культурой. Но за этим фасадом можно узреть средиземноморский архетип «Великой матери» со всей его меланхолией и неодолимым роком. За верой в эго отец Карло прятал ощущение беззащитности перед силами бессознательного. Юнгианскими терминами можно сказать, что у этого человека тревожная анима. Тревожная, проблемная анима отца Карло в большей степени, чем его мать повлияла в качестве фемининного элемента на жизнь Карло.
Матери Карло был сорок один год. У нее было трудное детство, и она выросла избалованной нерешительной женщиной с раздражительным характером и ипохондрией. Финансовое состояние мужа позволяло ей оставаться дома и иметь целый штат прислуги. Но даже самые малые обязательства, казалось, были выше ее сил. Ситуация стала взрывоопасной, когда родился Карло. Карло, ее первый ребенок, был с рождения болезненным и часто будил ее по ночам. Она просидела с ним шесть месяцев, а затем отдала его своей матери, живущей в южной части Тироля рядом с австрийской границей. Родная бабушка Карло была полной противоположностью его матери. Ее образ для всей семьи был окружен мифами, а муж считал ее «святой». Она родилась в аристократической австрийской семье и обладала сильной верой и большим терпением. О ней говорили, как о персонаже старых добрых времен» в самом лучшем смысле этого сравнения. Она была самым важным человеком в жизни Карло. Она все еще остается его архетипическим проводником, когда он замыкается в мире своих фантазий. Ее смерть была единственным тяжелым потрясением, которое когда-либо пережил Карло. Дед Карло был итальянцем, недоверчивым и холодным человеком, некоторые люди говорили о нем, как о ненормальном. Он не ладил со своей женой.
После того, что мать Карло пережила с первенцем, она не хотела иметь детей в течение десяти лет. Затем она родила дочь, которой исполнилось десять лет, когда я познакомился с Карло. Она постепенно становилась похожей на свою мать, перенимая истерический тип поведения. Спустя три годa родился еще один ребенок. Мать Карло заявила, что она абсолютно не способна заниматься этим ребенком, и его почти полностью передоверили няне. С рождения последнего ребенка у матери и отца Карло прекратились сексуальные отношения, но легко догадаться, что и раньше они были редкими и неудовлетворительными. Невротическая структура семьи, как мы уже говорили раньше, окружает многих наркоманов. Создается впечатление, что у родителей, прекративших сексуальные отношения, и раньше не было особенной близости. По-видимому, отец посвятил весь свой «эрос» детям, а мать направила свои чувства к друзьям своих детей. К тому времени у Карло были уже повзрослевшие друзья, а его мать все еще была довольно молодой и привлекательной, она флиртовала и кокетничала с ними.
Естественно, я узнал это не сразу и не от отца Карло. Кажется, он и не предполагал ничего подобного. Информация постепенно поступала из бесед с Карло, по мере того как он стал больше доверять нашим аналитическим отношениям.
О флирте своей матери Карло рассказывал мне с большой горечью. Ему было больно не только из-за ее вероломства по отношению к отцу, но и из-за того, что мать использовала его в своих целях. Чтобы не вызывать подозрений, она часто выходила в свет со своим сыном и начинала флиртовать в его присутствии. Когда это происходило, Карло ненавидел себя больше, чем мать. Но мать ему была так нужна, что он готов был принимать эти уловки только, чтобы чувствовать, что и она нуждается в нем, и пользоваться редкими случаями быть с ней рядом. Однако, этот компромисс становился слишком унизительным для него, и вероятно по этой не осознаваемой причине, он начал чувствовать глубокий стыд. Позвольте продолжить изложение событий, как они развивались дальше.
В то время Карло было двадцать лет. Он был высоким, красивым, атлетически сложенным молодым человеком. Пока он находился в клинике, его тело заметно изменилось. Каждый день он часами занимался бодибилдингом, особенно работая над грудной клеткой, которая постепенно увеличивалась и крепла, хотя, по сравнению с торсом ноги у него были длинными и худыми. Здесь уместно вспомнить теорию Адлера о «неполноценности органов» (A.Adler. Studie uber Minderwertigkeit von Organen. Vienna: Ugban & Schinwarzenberg. 1907). Родители Карло часто болели бронхитом, а сам он с рождения был астматиком. Еще в детстве из-за бронхитов доктора прописали ему горный воздух. Постепенно он преодолел болезнь, но благодаря удачной сверхкомпенсации. Его грудь и легкие явно стали самыми сильными и центральными элементами его взрослого телосложения. По-видимому, они так же играли важную роль в его психической структуре.
Как будет видно позже, Карло стал одержимым архетипом пророка или шамана. Он выбрал для самопосвящения только тот наркотик, который можно было вдыхать. Когда Карло входил в транс, его дыхание становилось глубоким и шумным. Связь между его измененным дыханием и состоянием транса была такой, что Карло часто мог впадать в визионерское состояние, просто применяя этот особенный тип дыхания.
Конечно, не все можно интерпретировать чисто психологически. Определенную роль играют и органические явления. Серьезная интоксикация веществом «нитро» должна была изменить дыхание Карло. В свою очередь, усиленное дыхание также должно было вводить его в транс при отсутствии «нитро», так как избыток кислорода вызывает измененное состояние сознания. Но даже, если объяснить таким образом его трансы с потерей сознания, это не дает ключ к пониманию шаманского визионерского мотива в его практике. Потеря сознания приводит к появлению архетипического содержания, заполняющего образовавшийся вакуум.
Но какое именно будет содержание, зависит от предшествовавшей ситуации и других сложных факторов. Можно предположить, что если шаманы и сам Карло «летают» во время экстаза, их связь с окружающим миром сконцентрирована на контакте с воздухом. Во время транса Карло почти полностью терял осязание, тогда как обоняние сохранялось. Давайте рассмотрим, как проявлялись психологические особенности Карло в детстве. Как уже упоминалось, в шестимесячном возрасте его отправили к бабушке для лечения бронхита, а также из-за неспособности матери заботиться о нем. Горный воздух Доломитов и близость любимой бабушки сотворили с Карло чудеса. За три года он совершенно выздоровел. Его психологическое развитие пошло нормальным образом, хотя он стал довольно интровертированным. Уже в раннем детстве Карло пережил опыт радикального возрождения, как в своей внутренней жизни, так и в отношениях с окружающими.
Позже Карло отправили к родителям в Милан. Ему было очень сложно адаптироваться, даже говорить по-итальянски (на юге Тироля, где преобладало австрийское население, самым распространенным был немецкий язык). Вместо того чтобы адаптироваться, Карло все больше отдалялся от всех. К тому времени ему исполнилось четыре года. Если бы тогда его осмотрел детский психиатр, ему без сомнения поставили бы диагноз: частичный аутизм. Именно тогда Карло впервые днем, при белом свете начал впадать в архетипическое психическое состояние подобное тому, что люди обычно могут испытывать только ночью во сне.
Принимая расслабленное положение. Карло сосредотачивал внимание на определенной части головы. Неожиданно он понимал, что может разговаривать с духами (обычно с умершими людьми) и с «тринадцатью чувствами». Временами это были его внетелесные ощущения, а иногда персонификации этих ощущений. Попадая в другое измерение, Карло мог видеть свое будущее.
Эти опыты продолжались около двух месяцев. Карло понимал, что имеет дело с полным опасностей могущественным миром, и ему придется либо разорвать с ним связь, либо он рискует стать сумасшедшим. Он сделал попытку вырваться из этого магического мира. По словам Карло, эти «беседы» с духами потрясающе точно предсказали определенные подробности его дальнейшей жизни. В равной мере производит впечатление то, что у него так много воспоминаний из раннего детства, что в таком нежном возрасте он достаточно осознавал риск психического заболевания.
Следует напомнить особенности личности шамана (M.Eliade. Rites and Symbols of Initiation, New York: Harper & Row, 1958; Shamanism, Princeton: Princeton University Press, 1964 (особенно главы I и II), а также глава IX из «Структурной антропологии» Леви-Стросса. У предполагаемого шамана с самого детства есть склонность к трансам и видениям. В юном возрасте у него часто возникает чувство, что у него есть особое призвание, и в то же время он страдает серьезными психическими нарушениями. Естественно, психическое нарушение само по себе не превращает человека в шамана, оно может быть причиной его способности к самолечению и самоисцелению.
В любом случае, Карло считали необычным ребенком, не таким как все. Он упорно пытался адаптироваться и стать нормальным», и в определенной степени это удавалось, но результаты (в школе, например) были в основном ниже среднего. Каждый раз, когда его отправляли к бабушке, он состояние улучшалось.
В одиннадцать лет Карло отправили в школу-интернат в южной части Тироля, чтобы он мог быть поближе к бабушке. Вскоре после этого она умерла, и он сразу же вернулся в Милан.
На этот раз оценки Карло в школе были ужасными. Он постоянно был рассеянным и, казалось, ничто его не интересует. Ему нужно было бы родиться заново, или просто родиться, так как казалось, что он родился «не полностью». Его физическое рождение было трудным, и впоследствии он рос в окружении, которое позволяло ему жить лишь наполовину. Он как бы застрял в лимбе, где вся обстановка не только не способствовала, но в действительности подавляла возможность индивидуального развития.
В восемнадцать лет Карло красил свой мотоцикл в непроветриваемом подвале. Запах краски вызвал его любопытства Он вдохнул его, и вдруг все старые образы вновь появились перед ним так же отчетливо, как четырнадцать лет назал (Карло был убежден, что связь с «другими измерениями меняется каждые семь лет. Мы, конечно, знаем, что числе семь считается магическим почти во всех культурах. Удивительно, насколько это оказалось важным, так как большие изменения произошли с Карло в возрасте двадцати одной: года.) Опыт самопосвящения Карло в наркотики и интоксикацию был для него новым и неизвестным. Он так же означав разрыв с его прошлой жизнью. Его личность частично умерла и частично трансформировалась. Значение первого опыта интоксикации было описано в книге Де Миджола и Шентуба. Авторы утверждают, что «инициатическая встреча» и опыт «мифического» становятся моделью для последующих переживаний.
Карло начал регулярно спускаться в подвал, чтобы вдыхать «нитро». Успеваемость в школе стала еще хуже. Никто в его семье не знал о нитро. Его отец, верящий в исцеляющую силу упорного труда и воли, забрал Карло из школы и устроил на свою фабрику, в цех, выпускающий краску. К тому времени, когда отец понял свою ошибку, Карло уже знал все оттенки запахов различных красок, как гурман знает виноградные вина. (В своей манере говорить с прямотой и горячностью он однажды заявил мне, что глупо считать швейцарскую продукцию лучше итальянской, так как нитро-вещества, производимые компаниями в Милане и Пьемонте, гораздо насыщеннее, чем в Цюрихе).
В конце концов его отца осенила хорошая идея. Он отправил Карло в ювелирную мастерскую. Кажется, Карло всегда обладал талантом (возможно скорее техническим, чем духовным) к рисованию и изготовлению мелких скульптур. В клинике большую часть своей энергии он посвящал работе в мастерской. Но, к сожалению, было слишком поздно, и Карло стал использовать свою способность выражать себя творчески через образы, прежде всего, чтобы воплотить свои видения, вызванные нитро. Такое стремление запечатлеть видения (особенно те, которые возникают из-за наркотика) довольно распространена в племенах обоих Америк и примитивных обществах в целом. Эти рисунки придают видению законный
сакральный статус, и позволяют связать с его с какой-нибудь фазой посвящения. Есть много аналогий между посвящением (особенно шаманским) и практикой Карло.
Наркотическая практика Карло длилась три года. В состоянии транса он получал инструкции от могущественных голосов, где и когда вдыхать нитро, а также какие обряды при этом соблюдать. Очень часто ему сначала виделась бабушка, которая действовала в роли доброго помощника. Практика Карло выполнялась поэтапно через три элемента, которые в его детских видениях были в смешанном виде:
— в течение первого года он разговаривал с «будущим» (он пояснил, что «будущее стало моим ежедневным хлебом»);
— в течение второго года он разговаривал с «тринадцатью чувствами»;
— в течение третьего года он разговаривал с духами и неземными существами. Фазы, через которые должен пройти шаман, часто подразделяются на три: «три дня», «три года» и т. п.
Кроме того, Карло также встречался с «духами ветра» з своих трансах, и они уносили его на большие расстояния. Как известно, шаманам часто приписывается способность летать. Следовательно, их видения считаются не чисто внутренними, но полученными свыше физическими способностями.
В отношениях Карло с женщинами и его сексуальной ЖИЗНИ также усматривается определенная аналогия с шаманизмом. И его отношения, и его сексуальная жизнь были необычными. Казалось, что он сходил с ума и наивно влюблялся в некоторых женщин, но никогда не отваживался приблизиться к ним. У него были сексуальные опыты, но большей частью разочаровывающие, так как он часто оказывался импотентом (это можно объяснить органическими повреждениями, нанесенными веществом нитро, также как и его проблемы с памятью).
Больше всего на свете его безусловно интересовало только впасть в транс, чтобы получить видения, а затем иметь в своем распоряжении сверхъестественные силы. Надо отдать ему должное, он никогда не стремился извлечь материальную выгоду из своих способностей. Однако, он был бы готов продать свою душу дьяволу (как мы увидим в третьей серии снов), чтобы обладать магической и экстрасенсорной силой, которую он обычно называл «психической силой».
Подобно целителю из примитивного общества Карло чувствовал призвание к этому пути, и он посвящал своим занятиям всю свою энергию, отвратившись от материального мира. Если вернуться к идеям предыдущей главы, потребительская идеология является антитезой посвящению, и приверженность первому несет поражение второму. Так что недостаток интереса к материальным ценностям у Карло становится более понятным и подтверждает, что потенциально он был истинным посвящаемым.
Как и врачующего колдуна, Карло интересовала магия исцеления, но он не гнушался и «черной магией». Карло жил в мире более «примитивном», чем так называемые «примитивные народы». Он прекратил выдавать неудобоваримый коктейль из психоанализа, парапсихологии и идей, почерпнутых из дешевых комиксов. Подражая языку, используемому в его клинике, он начал цитировать Фрейда и Юнга, и даже пошел дальше, беседуя с ними. Эти беседы, проходившие в трансе, были менее спонтанными, чем его другие видения и вероятно, скорее надуманными. Он также прошел через период, когда взрывался фонтаном идей касательно лечения других пациентов в клинике, но эти порывы были тоже непоследовательными и спорадическими. Он заявлял, что когда «вырастет» (психологически), то хочет стать аналитиком.
У Карло был сложный интенсивный психизм и чувствительность, частично истеричная, частично медиумическая, типичная для шаманов. К сожалению, он не мог найти адекватного современной культуре выражения для своих способностей. Ошибка заключалась не в нашей культуре, которая явно отличается и гораздо сложнее любой примитивной культуры, скорее это происходило из-за его собственных ограничений. Способ сообщения о своих визионерских состояниях и его психологические рассуждения были неправдоподобными. И он не прилагал усилий, чтобы их адаптировать, так как не осознавал их ущербность. Карло «вылечится», бросив не только наркотики, но и прекратив сложные проявления своего необычного психизма. Он не смог интегрировать диссоциированные элементы своей жизни и отбросил их на полосу отчуждения. Он понял, что не способен быть шаманом, потому что не может по-настоящему исцелить самого себя.
Карло часто придумывал ритуалы и традиции, возлагая на себя обязательства по их соблюдению. Чтобы вдохнуть свой нитро, он уходил в безлюдные места, на вершину горы или холма, или в лес (здесь еще одна аналогия с шаманским посвящением). Он мог обустроить там священное пространство и декламировать молитвенные формулы, которые, однако, не всегда были одинаковыми. Затем он пропитывал тряпку нитро и держал ее у носа. Во время своих обрядов Карло не чувствовал ни тепла, ни холода (шаман тоже учится властвовать над температурой). Однажды он оставался в снегу несколько часов в легкой одежде.
Нередко его ритуалы сопровождались рвотой. Запах нитро может сам по себе вызвать тошноту, но у Карло рвота имела в большей степени психическое происхождение и бессознательно стимулировалась глубокой потребностью в очищении (мы знаем, что первой фазой возрождения является потеря и отречение). Интоксикация может вызывать рвоту, но не обязательно мечты о рвоте, которые долгое время приходили Карло после самой интоксикации.
