Собирая сведения о все еще активных в нашем обществе остатках традиционных моделей посвящения, не стоит ограничиваться работами Элиаде, а можно воспользоваться также идеями Мосса, который предложил модель жертвоприношения. Существует много общего в этих двух подходах, хотя первый делает акцент на религиозной функции, а второй — на социальной. По Хуберту и Моссу основной задачей жертвоприношения является «установление связи между сакральным миром и профанным посредством жертвы, т. е. посредством человека, которого убивают во время церемонии» (H.Hubert and M.Mauss. Sacrifice: Its Nature and Function, Halls, W. D., tr. Chicago: University of Chicago Press, 1964.). Заметим, что смерть (в значительных жертвоприношениях разрушается какая-то форма жизни) служит здесь необходимым этапом, центральным переживанием, как и в посвящении. Как мы уже упоминали, в самой возвышенной форме жертвоприношения жертва и священник совпадают—протагонист обряда умирает, как и в случае посвящения. Однако, схема жертвоприношения включает три элемента, что отличает его от посвящения. Если при обычном жертвоприношении этими элементами являются священник, божество и жертва, то в случае самопожертвования добавляется еще один элемент, внешнее лицо, пользующееся пожертвованиями. В христианстве это весь народ, все человечество. Христос сделал этот древний религиозный обряд широко распространенным и радикально простым (когда все три элемента — совершающий ритуал, жертва и божество—совпадают). С одной стороны, христианство возвеличивает жертвоприношение, его божественную чистоту, делая его целью спасение всех людей, основывая на нем новое мировоззрение. С другой стороны, христианство монополизирует жертвоприношение и превозносит его как нечто неповторимое.
Это жертвоприношение возвещало приход нового мировоззрения—монотеистического и центрированного (психологически и политически). Любое другое специфическое и дифференцированное жертвоприношение стало больше невозможным, так как последнее слово уже было произнесено христианством. После самопожертвования самого Бога кто осмелится принести в жертву свою собаку или осла? Пришествие христианства закончилось подавлением ритуала жертвоприношения и психологической потребности, выраженной в нем.
Подобным образом христианство подействовало и на посвящение. Посвящение подразумевает возрождение человека, даруя ему новую силу, силу мифологической личности, то есть силу архетипа. Посвящение связывает человека с мифом, непреходящей парадигмой, таким образом обеспечивая ему безопасность и неприкосновенность. Элиаде отмечает, что связь с мифом является главной причиной того, что посвящение так важно в традиционных обществах и фактически отсутствует в нашем профанном Западном обществе, где у человека нет задачи воссоздания связи с мифом, а он сам по своей воле творит историю (М. Eliade. The Myth of the Eternal Return. Princenton, University Press, 1971.).
Согласно Элиаде, именно христианство привнесло такое изменение, обесценивая мифические модели, вверяя человеку задачу искупления. Кроме того, христианство молится о спасении каждого, а не только посвящаемых людей. При своей открытости к массам христианство осуждало связанные с посвящением религиозно-мистических культы греческой ориентации, преобладавшие в то время и постепенно исчезнувшие.
Следует еще кое-что добавить к тому, что уже рассмотрел Элиаде. Нельзя сказать, что христианство не несет откровение или модель духовного пути, или, что христианство не нацелено на трансформацию природного человека и на возрождение последнего в качестве человека священного. Но это освящение одинаково важно и доступно для каждого. Других путей больше нет, и хотя путей должно быть столько же, сколько людей, в реальности остался только единственный, заповеданный Христом. Крещение заняло место обрядов посвящения. Подобным же образом больше нет других истин кроме Слова Божьего. Ритуал стал максимально упрощенным, и в результате посвящение стало доступно каждому (следовательно, никому). Оно выполняется один раз и для всех, причем не только онтогенетические —для индивидуумов, но и филогенетически—для всего человечества.
Как и в случае с жертвоприношением, этот новый подход так возвышает религиозную миссию, что древние ритуалы, более ограниченные и не связанные в такой степени с абсолютными этическими концепциями, потеряли значимость и привлекательность для людей. Поэтому посвящение исчезает как дифференцированная специфическая возможность, гибкая и приспосабливаемая к различным потребностям. Это полное исчезновение связано с тем, что христианская трансформация не обеспечивается ритуалами, а является лишь частью монотеистического развития, которое постепенно привело к современному миру, Единому миру (или миру Единого Бога), который в структурном, если не в идеологическом смысле располагается между марксизмом и фрейдизмом с одной стороны и иудо-христианским наследием с другой. Ницшеанское возрождение греческого политеистического духа, юнговский архетипический подход и работы Хиллма-на (l.Hillman and D. Miller. Psychology: Monotheistic or Polytheistic^ In New Polytheism. Dallas: Spring, 1981.) служили противовесами на психологическом плане этой редукции к Единому и тенденции отрицать сложность психологических реалий в пользу унитарных требований эго.
Посвящение постепенно отрицалось европейской культурой частично из-за того, что его относили к покоренным примитивным культурам, а частично из-за связи с эзотеризмом и образованием групп посвящаемых, создававших риск возникновения субкультур и социокультурных групп с совершенно автономными, отличными от общепринятых системами ценностей. С приходом христианства эзотеризм, за исключением гностицизма, утратил свою законность.
Авторитарным указом можно отменить практику посвящения, но нельзя устранить базовые архетипические потребности, в результате их удовлетворение будет происходить в упрощенных суррогатных формах. Мы уже приводили типичный пример, когда группа демонстрирует солидарность и вырабатывает секретный код поведения, используя наркотик в качестве предлога. Парадоксальным образом обращение к наркотикам в меньшей степени табуировано, чем само посвящение. Употребление веществ не противоречит современным ценностям. На самом деле именно потребительская идеология открыла дорогу для наркомании, и помехи здесь только из-за токсических свойств наркотиков и практических неудобств, ими вызванных.
И попытка возврата к посвящению, и попытка ритуализировать и институционализировать потребление наркотиков (конечно, тайно), по-видимому, являются не индивидуальной, а коллективной реакцией, культурным противовесом по отношению к психологическому монотеизму эго и разума и идеологическому монотеизму редукции к Единому. Посвящение пытается вернуть менее редуктивную установку и создать экзистенциальные предпосылки, в то время как потребление наркотиков, особенно галлюциногенов, продвигает к политеистической психике, свободной от верховенства эго (нечто похожее также делают сновидения).
Легко понять, почему эти явления не остаются в форме изолированных субкультур за рамками цивилизованного общества наподобие криминальных групп. Они имеют тенденцию появляться в более широком контексте. Это не отдельные случаи индивидуального бегства от действительности или от общества, а «культурные» ресурсы, существование которых оправдано чрезмерной однобокостью нашего мира.
Итак, мне хотелось донести следующее — что кажется переносом, на самом деле псевдоперенос. Как же выглядит настоящий, энергетичный, заряженный наркоманский перенос? Он есть тогда и только тогда, когда на терапевта переносятся чувства, адресованные к наркотику. А наркотик в психике наркомана сродни языческому богу.
И вот тогда в контрпереносе ощущаешь власть, способность менять ситуацию в нужную сторону, порой упиваешься всемогуществом. Это субъективно достаточно приятно, можно увлечься, отрастить себе мана-личность, и, как следствие, оказаться в инфляции. Очень не хочется переходить на личности, но примеров более чем достаточно. В одном далеком городке некий доктор, решив лечить наркоманов, сваял себе персону чуть поменьше Перуна, но побольше Муна. Он стал таинственным и недоступным, хватал и тискал наркоманов, ронял их на пол, наказывал и ласкал, непредсказуемо, конечно. Когда адепты доходили до нужной кондиции, под громкую магическую музыку, громким голосом он вещал запреты и наставления. Для пущей сакральности наркоманам вводилось вещество, названное «персонально разработанным препаратом», который продается в любой аптеке без рецепта, причем доза давалась такая, которая вызывала сильные физические мучения и устрашающие галлюцинации. На пике этих страданий директивная суггестия в стальных объятьях терапевта многократно повторялись. Все, клиент считался новым человеком. Разумеется, достаточно долгое время, этот доктор пользовался успехом. Как Гудвин, Великий и Ужасный. История еще не закончена, но уже предрешена. Наступает период, когда богов свергают. Перуна забрасывали камнями, например. Сейчас этот доктор лечит алкоголиков и переедающих женщин. Наркоманы к нему уже не едут. Было множество попыток со стороны психотерапевтов призвать его к ответственности, бесполезно. Но опыт показывает, что жизнь сама все ставит на место.
Лучше вернуться к теме адекватного использования переноса. Итак, при развитом переносе наркоман наделяет нас властью и способностью давать/отнимать приятные ощущения. Вот мы и пришли к знакомой картине про маму и младенчика. Добрелись, как говорит одна девочка —т.е. доплелись и добрели. Чтобы использовать перенос с максимальной пользой, неплохо учесть некоторые специфические моменты, которые помогут поддерживать нужное для развития клиента напряжение.
Для тех, кто только начинает работать, я составила рекомендации, некий свод правил язычески-терапевтических богов: не быть постоянно доступным (на стадии переноса терапевтические отношения достаточно созрели и это неопасно), т. е. телефонные звонки нежелательны; письма писать можно, но отдавать на сессии; границы сеттинга обставляются каким-либо ритуалом, для каждого клиента своим, причем ритуал — тайный; терапевт ведет себя достаточно спонтанно, порой совершает неожиданные поступки, вызывающие у клиента удивление и любопытство, но не страх; оставаясь спонтанным, терапевт реагирует на потребности клиента и соблюдает временные рамки; терапевт периодически фрустрирует клиента, исходя из его (клиента) возможностей; наконец, терапевт, рефлексируя приятность роли полубожественной фигуры, все больше поддерживает зрелое поведение клиента, помогая сепарироваться.
Удивительная вещь —то, на что уходят месяцы и годы уложилось в несколько строк. Понятно, почему так мало наркозависимых в глубинной психотерапии и так много желающих получить лечение по типу «раз-два». Месяцы и годы тратить не хочется никому, ни наркоманам, ни их близким. Это вечная задача — как объяснить, что между подлинным выздоровлением и просто воздержанием от наркотиков существует огромное расстояние. Это качественно различные состояния. Есть только один аргумент: в настоящей терапии у тебя не отбирают наркотик, ты сам оставляешь его и берешь свободу. Свободу быть собой. Но как мне объяснить, что за один миг свободы не жалко ни времени, ни сил?
Тот факт, что здесь не предлагаются пути возрождения посвящения, не означает, что мы считаем такие переживания сегодня недосягаемыми. Наше общество так структурировано, что не предоставляет никаких конкретных возможностей для посвящения. В прошлом общество само отводило определенное достойное место посвящению. Следовательно, отсутствие посвящения априори может быть одной из бессознательных причин широкого распространения чувства отчуждения и отчаяния. Некоторые исследователи полагают, что такая бессознательная потребность уже нашла типичные суррогатные формы выражения. Хокарт упоминает, по меньшей мере, три формы (A .M. Hocart. Initiation and Healing, in Man, XXXVII, 1937, pp. 20-22.):
1. Возвращение к однажды принятой, но в настоящее время оставленной практике из-за специфической необходимости. Например, когда родители отказывались крестить детей, но решились сделать это из-за того, что новорожденный болен.
2. Обращение к другой культуре с ее обрядами и нормами, в результате утраты веры в свои собственные обряды. Это происходит во многих случаях религиозного или идеологического обращения.
3. Восстановление древних практик не потому, что признают их настоящие инициатические цели, а по некоторым рациональным причинам. Например, практика обрезания популярна в США по гигиеническим соображениям. Размышления Хокарта иллюстрируют то, о чем мы говорили, но в них нет гипотез о причинах вырождения процесса посвящения и возможных способах его восстановления.
В предисловии к первой главе данного исследования мы ссылались на фразу Элиаде: «Посвящение устанавливает конец «природному человеку» и вводит новообращенного в культуру». С одной стороны, можно сказать, что необходимость в посвящении сегодня отпала, поскольку вхождение в культуру больше не является трудным процессом, требующим ритуалов. Современный человек погружен в культуру фактически с момента своего рождения. Он никогда не сталкивается с чисто природным существованием. С другой стороны, следует отметить, что современный человек часто чувствует себя брошенным в культуру или общество почти случайным образом, так что ничто не внушает ему священного уважения. У него развивается ностальгия по собственным корням, так что природное существование кажется ему чем-то сакральным.
Потребность в посвящении, в возрождении к жизни, наделенной новым смыслом, существует всегда, даже если заложенная в ней амбивалентность приносит страдания. Наиболее вероятно, что удовлетворение этой потребности происходит в индивидуальных отдельных неповторимых ситуациях, а не в сомнительных группах, о которых мы говорили ранее. Этот путь становится уделом неугомонных натур, руководствующихся скрытым жизненным инстинктом, а не верой в какие нибудь особенные ритуалы.
Многие инициатические ритуалы, например, принятие воинской присяги, были характерными для определенной культуры и исчезли с приходом современности. Однако, некоторые церемонии выжили, поскольку связаны с естественными и, следовательно, неизменными событиями, такими как рождение, бракосочетание и смерть. Эти и другие базовые элементы жизни, носящие по своей сути инициатический характер, все еще отмечаются ритуально, но уже утратили черты посвящения. Хороший пример этому — первый сексуальный опыт. Пытаясь преодолеть моральные предрассудки вокруг секса, современный человек вместе с табу избавился и от тайны, связанной с сексуальностью. Эти табу были нужны не для морализаторства, а для сакрализации и сохранения инициатической функции сексуальности. Инициатическая функция умирает, так как утрачены по меньшей мере три элемента сексуального опыта: сакральность, необратимость и отсутствие альтернатив. Рассмотрим эти три элемента детально, так как это будет полезным для нашего исследования. Однако, следует учесть, что анализ данного вопроса не будет полным (поскольку у посвящения много элементов) и точным (поскольку различные элементы частично перекрываются; сакральность в значительной степени зависит от необратимости и отсутствия альтернатив; необратимость же есть отсутствие самой простой альтернативы, т.е. возвращения к прежнему состоянию).
Что касается сакральности, то исчезновение священного и освобождение современного общества от иллюзий представляет слишком большую проблему, чтобы рассматривать ее здесь. Однако, следует указать, что в предшествующих культурах понятия священного и инициатического часто совпадали, так как обеспечивался глубокий контакт с сакральным при посвящении. Различные аспекты сакральности интересуют нас, как качества, связанные с двумя другими элементами.
Сразу можно заметить, что современность устранила необратимость немногих сохранившихся инициатических процессов. Например, серьезный кризис переживают религиозные профессии. Количество священников продолжает сокращаться, хотя все чаще удовлетворяются просьбы об освобождении от обетов, положенных им по сану. Существуют сложные и многочисленные причины такого профессионального кризиса. Тщательное исследование данной проблемы потребовало бы привлечения исторических и социологических фактов. Можно допустить, что широкая возможность получения освобождения от обетов с психологической точки зрения могла бы убедить людей выбирать эту профессию, особенно тех, кто не желает брать на себя столь суровые обязательствам, как у духовенства. Но разве такое объяснение является в истинном смысле «психологическим»? Оно имеет мало общего с глубинной психологией, ограничиваясь психологией сознания.
Поскольку мы полагаем, что в психике существуют бессознательные потребности и архетипы, можно выстроить противоположную гипотезу о том, что из-за обратимости выбор профессии теряет характер радикальной трансформацией. Необратимая смерть старой личности необходима для последующего переживания глубокого психического возрождения. Подобные рассуждения можно применить и к бракосочетанию, инициатический характер которого поддерживался долгое время (больше в католической традиции, чем в протестантизме, и больше для женщин, чем для мужчин). Санкционированный законом развод—это совсем недавнее явление во многих традиционно католических странах. Католической церкви приписывают опасение, что может начаться настоящая лавина разрушенных браков, так как развод отменяет официальный брак, а не духовную связь, и люди будут обращаться к первому, игнорируя второе. Статистически, не так много разводов последовало за их разрешением. Скорость изменения пропорции между церковным венчанием и гражданской регистрацией брака осталась прежней. Предлагались всякие гипотезы для объяснения этих фактов, но так как они не касаются глубинной психологии, мы не будем рассматривать их здесь. В отношении того, что касается нашей темы, достаточно связать эти наблюдения с другим фактом — более значительным ростом «гражданских браков» по сравнению с официально зарегистрированными. Это подтверждает гипотезу, что необратимость является обязательным элементом модели посвящения. Институт бракосочетания необходим для поддержания порядка в обществе. Но на более глубоком уровне он также играет инициатическую роль. Если брак утратит свою функцию посвящения, превратившись в нечто легко обратимое, вроде сегодняшнего «гражданского брака», тогда люди будут устанавливать свои эмоциональные связи более прямым образом в обход общественных институтов как исключительно бюрократических образований.
Светский брак всего поколение назад был редким и считался смелым вызовом господствующей идеологии, но теперь он настолько распространен, что даже застарелый консерватор не посмеет его критиковать. Он стал альтернативой церковному венчанию, и каждый может пользоваться его преимуществами. Но парадоксальным образом его повсеместное принятие закончилось предпочтением «гражданских браков». Отречение от официальных институтов произошло, потому что возможность сознательного выбора, как и возможность потреблять только лучшее, сводит на нет инициатическое значение. В ситуации свободы выбора, когда выбор становится все более секулярным (т. е. не связанным табу или уважением сакрального, ориентированным на более удобный вариант), самым разумным оказывается тот, что дает немедленный результат без каких-либо сложностей или соблюдения формальностей. В традиционном обществе человек мотивирован брать на себя дополнительные институциональные обязательства не столько из-за материальных гарантий, которые предоставляются этими институтами, сколько из-за потребности в ритуалах, способных обеспечить архетипические чувства, проецируемые на новую освященную фазу жизни.
Для переживания истины необходимо устранить сомнения и амбивалентность. Но если существует много расходящихся заданных извне истин, их противоречия могут быть интроецированы и породить сомнения. Единственным исключением являются те редкие индивидуумы, система ценностей которых хорошо согласована, так что они могут естественным образом принять внешнее разнообразие (коллективные «истины») и внутреннее разнообразие (вопросы, задаваемые самому себе). Потребность в истине обычно перетекает в потребность в единообразии, и таким образом потребность, которую можно назвать вертикальной (поскольку она затрагивает вершины и глубины нашего бытия), становится горизонтальной.
Подобный процесс происходит с сакральным. По своей природе оно является всеобъемлющим. Но можно ли сакральное пережить в чистом виде, если оно на метафизическом уровне относится к тотальности нашего бытия? Для многих людей эта попытка принесла бы ощущение тревоги и одиночества. (Из-за акцента на вертикальном опыте пребывания наедине с Богом протестантская церковь теряет свою паству в большей степени, чем католическая). Средний человек привязан к привычному порядку жизни, рутина и однообразие пронизывают его существование. Он не способен к внезапному столкновению с проблемами истины, ответственности и свободы выбора.
Экономический и технологический прогресс вместе с завоеванием политических прав принес не виданную ранее свободу и пространство выбора. «Культурной» реакцией на это было то, что Ратено и Ортега назвали «вертикальным вторжением варварства», а Фромм назвал «бегством от свободы». В возникшей ситуации средний человек пытается воспользоваться преимуществами нового пространства и свободы, но не хочет брать на себя ответственность, которые они влекут за собой. Завоевание свободы теряет смысл, если человек не может осуществлять выбор.
Хотя наше либеральное плюралистическое общество в высшей степени терпимо, оно враждебно сакральному. Пассивное большинство бессознательно не приемлет, что сакральное может быть найдено в институтах, отличных от доминирующих в этом обществе, существующих с ними бок о бок или находящихся в конфликте с ними. Они просто отвергают сакральное измерение, добавляя таким образом к своей апатии еще одну ношу и еще один блок для либидо.
Сакральное предшествует рациональному и превосходит его, ему неизбежно принадлежит первенство. Поэтому ему трудно поместиться в пространстве между институтами, где индивид осуществляет свой свободный и рациональный выбор. Если бы удовлетворение жажды инициации опиралось на создание просто новых институтов, использующих свободу вероисповедания, результаты были бы непродуктивными. Если церковное венчание утратило свое инициатическое значение, его нельзя просто заменить официальной регистрацией брака — процедурой современной, но бесполезной для посвящения.
Традиционное бракосочетание часто заключается в результате соглашения между семьями и связано с продолжением рода, но парадоксальным образом у него более богатые возможности в смысле посвящения, чем у современного брака. Технология и наши современные достижения (контроль рождаемости, безопасные аборты, общая терпимость общества) предлагают нам свободу выбора, в то же время от нее отрекаясь, и наши различные институты (гражданский брак, декретный отпуск по беременности) отрицают инициацию, лежащую в их основе.
Было бы несправедливым обвинять современного человека в отвержении ритуалов и традиционных институтов из-за гедонистического нежелания ограничивать свои потребности. Скорее всего он делает это, потому что наступление современности заставляет его отрицать фундаментальную потребность, которую они удовлетворяли — потребность в сакральном и инициации. Достаточно обратить внимание, как быстро и с каким упорством возникают вновь альтернативные ритуалы и институты.
Надо признать, что тема посвящения почти безгранична. Следы ее можно найти во многих на первых взгляд рациональных формах поведения современного человека. В начале нашего исследования нельзя было вообразить, как далеко заведет нас анализ темы посвящения. Конечно, не стоит думать, что инициация вездесуща, чтобы не раздувать эту тему и лишать ее тем самым смысла специфической реальности.
В то же время модель посвящения дает более глубокое психологическое понимание тех явлений, где психологический подход казалось проигрывал социально-политическому. Архетипическая модель позволяет ухватить структуры, существующие независимо от конкретной исторической ситуации. Взглянем, например, на явление терроризма. В отношении проблем с законом терроризм базируется на инициатических и эзотерических нормах, аналогичных миру наркомании. И терроризм и наркомания являются объектами преследования со стороны властей, главным образом полиции, причем эта борьба приносит слабые результаты. Предпринимаемые против наркомании меры направлены на распространителей и щадят самих наркоманов или пытаются склонить их к сотрудничеству.
В Европе после десятилетия разгула терроризма законы, поощряющие «добровольное раскаяние» со стороны террористов, помогли остановить самые сильные организации всего за несколько лет. Этот факт демонстрирует преимущества юридического решения проблемы перед военным и полицейским. И хотя успех был достигнут с помощью законов, с точки зрения психолога здесь не обошлось без бессознательных элементов, создавших архетипическую предрасположенность, необходимую для этого успеха.
Сотрудничество некоторых террористов с властями, конечно, привело к аресту остальных. Но обещание ли смягчения приговора явилось тем единственным фактором, который побудил их к отречению от своей идеологии терроризма? Даже если суд проявит милосердие, они все равно подвергают себя смертельной угрозе мести со стороны других боевиков. Большинство тех, кто «раскаялся», объясняли свой поступок идейными соображениями. Они говорили, что решили вернуться в нормальное общество, потому что стали свидетелями краха «политического плана» террористов. Такое объяснение, без сомнения, справедливо с точки зрения психологи сознания, но если попытаться прочесть бессознательные элементы в их заявлениях, то станет видно, что на них повлияло ощущение провала тайного эзотерического или инициатического «плана». Относится ли это разочарование к рациональным расчетам или в большей степени к членам той тайной группы, с которой они решились связать свою судьбу? В своих заявлениях раскаявшиеся террористы обычно нападают не только на политическую позицию своих бывших соратников, но также на них лично, критикуя нехватку духа солидарности в группе.
Но если вхождение в группу не является полноценным сакральным актом подчинения, а происходит по секулярному сознательному выбору, то ничего не стоит и покинуть группу, которая низводится тем самым на уровень обычного клуба. Самые первые «раскаявшиеся» террористы лишали группу ее эзотеризма, прокладывая дорогу к ее внутреннему краху, а информация, сообщаемая ими полиции, ускоряла и ее внешнее разрушение. Помимо дефицита сакрального измерения современное общество слишком сложно и толерантно, чтобы признать любую альтернативную группу, членство в которой не отменяемо. Только с большим трудом можно оживить структуры, благоприятствующие настоящему посвящению, не опускаясь на уровень всего лишь другого выбора в контексте того самого потребительского отношения, которое человек отвергает как анти-сакральное.
Можно ли, к примеру, считать «альтернативными» экологические группы или новые секты, если спустя пару лет участник может просто вернуться к обычной жизни? В действительности, само понятие «альтернативы» чуждо теме посвящения, потому что введение «альтернативы» подразумевает выбор между двумя возможностями, лежащими в одной плоскости, а посвящение ведет к полному возрождению на более высоком уровне. Это не означает, что исследование потребности в посвящении обязательно приведет нас к пессимизму. Так как наш подход основывается на архетипах, он предполагает, что ядро психического процесса остается сохранным, ожидая более благоприятного времени для достижения гармонии с доминирующей культурой, и не ослабевает из-за недостатка сакрального или эфемерности институтов посвящения в современном плюралистическом обществе. Рано или поздно, это ядро включится, чтобы восстановить или создать заново институты, способные обеспечить посвящение официальной и ритуальной структурой для тех, кто действительно этим интересуется, если не для всего общества в целом.
Посвящение безошибочно амбивалентно. С одной стороны, оно подразумевает, что индивидуум будет хранить молчание в отношении открывшихся ему истин, а с другой стороны, посвящение требует от него вносить вклад в укрепление группы, вербуя новых «адептов». Чем сильнее идентификация индивидуума с группой и новой верой, тем больше влияние второго аспекта, тяги к прозелитизму. Примеры этому заметны и в психоанализе. Известно, что психоанализ с его ритуалами, «откровениями» и обещанием возрождения является одной из немногих современных форм посвящения. Но как часто, завершив анализ, люди тратят много энергии для убеждения других в его пользе, в ценности аналитических теорий и практик! Амбивалентное обращение в свою веру можно четко проследить у потребляющих наркотики. С одной стороны, лишь немногие люди не осознают огромной ответственности, которую они берут, распространяя наркотики. И все же потребность пропагандировать часто проявляется бессознательно. Бывает, что наркоман, описывает свои переживания таким образом, что вызывает любопытство и зависть присутствующих. Его слушателей впечатляют не столько психофизические изменения, которые пережил наркоман, сколько перспектива возрождения, которая в первую очередь привела его к наркотикам.
Осознанное и умышленное обращение в определенную веру обычно свойственно только наркодилерам. Наркоман, который сам не распространяет наркотики, обычно осторожен, когда говорит о них с другими, поскольку в некоторой степени боится их втянуть. Однако, когда он говорит о себе, то часто красочно передает удивительные свойства наркотика, вовлекаясь таким образом в прозелитизм. Было бы слишком просто назвать такого человека лицемером. Он искренен, хотя и диссоциирован. Он осуждает токсичное действие на организм и зависимость от наркотиков, но в то же время ему бы хотелось пригласить других в ряды посвящаемых и укрепить секту, несущую новую «веру». Иными словами, ему бы хотелось вовлечь других людей в архетипический элемент (третий в нашей схеме), избавляя их в то же время от контакта с первыми двумя элементами, — что ему не удалось сделать самому из-за невыполнения главного условия, из-за утраты контакта с сакральным измерением.
Так как нас больше интересует предотвращение потребления наркотиков, чем борьба с ним, мы подозрительно относимся к любому положительному отзыву о наркотиках, даже если это лишь частично положительные высказывания. Такие оценки могут легко перерасти в пропаганду. Пытаясь прийти к не одностороннему и не моралистическому отношению к наркотикам, важно отметить, что положительные отзывы о них исходят от людей, которых обычно считают «мастерами»—творческих людей, ищущих в наркотиках стимул для творчества. В наше время, как и в древности, поэты сочиняют похвальные оды алкоголю, достаточно вспомнить Бодлера и Аполлинера, посвятивших этой теме целые тома. Мы уже отмечали, что одним из факторов, ведущих к вырождению наркопотребления, является недостаток современных мастеров, способных вести за собой и регулировать потребление наркотиков. На самом деле, всегда есть несколько влиятельных людей, которые не воспринимают наркотики и алкоголь отрицательно, а говорят о них с философской позиции или иронично. Их отношение остается отстраненным и абстрактным, основанным лишь на книгах, фильмах или пьесах.
Брехт и Чаплин говорили, что алкоголь способствует добродушному и непринужденному общению. Их герои в трезвом состоянии были жестокими и недоверчивыми людьми, и опьянение делало их человечными и щедрыми. Подобная же косвенная пропаганда велась и в отношении менее знакомых веществ. Олдос Хаксли в своей книге «Двери восприятия» описывает экстатические переживания, вызванные приемом мескалина. В «Разнообразии религиозного опыта» Уильям Джеймс упоминает, что алкоголь или вдыхание закиси азота способствуют достижению мистических переживаний. Они рассматривали эти вещества в качестве средства осуществления тех же надежд, которые молодой Фрейд возлагал на кокаин.
В определенном смысле Фрейд подобно современным наркоманам материализировал и упрощал свой собственный поиск важного откровения, проецируя его на наркотики. Тот факт, что исследования Фрейда привели к появлению самой эзотерической из современных профессиональных групп — «касты» психоаналитиков (а не к фармакологическому прорыву) — подтверждает, что экспериментирование с новыми наркотиками и пробуждение инициатических ожиданий возникают синхронно.
Проблема прозелитизма ставит дилемму «терпимость — репрессии» в один ряд с этическими вопросами, вызванными распространением наркотиков. Известно, что наркотики, при всем разнообразии их действия, могут наносить большой вред организму человека. Их психические последствия не менее опустошительны. В наркотиках могут искать замену религиозному опыту — бессознательно, если речь идет об обычном человеке, но осознанно в случае просвещенной личности, какой был Уильям Джеймс. В определенном смысле это ложный путь, потому что «религиозный» опыт, хоть и достигнут, не может быть успешным, так как он является прямым архетипическим опытом. Психофизические изменения вызывают внутреннюю бурю образов и состояний сознания, аналогичных тем, что вызываются прямыми архетипическими переживаниями, когда человек переживает приближение к «нуминозному» (Эта концепция Юнга происходит из многих источников, например, из работ Рудольфа Отто. См. The Idea of the Holy. London: Oxford University Press. 1910.)
В результате, любые другие переживания в жизни становятся бессмысленными и незначительными, и человек возвращается к наркотикам.
Боги разговаривают с нами через наркотики, но только в этих состояниях, и постепенно наша связь с внешним миром умирает. Этот диалог происходит без каких-либо обрядов или защиты, обеспечиваемой группой. Мы не прошли подготовки для такого контакта, да и не научились слушать. Любая теофания невыносима, если она происходит не в контексте веры. Любая религия учит, что Бог слишком могуществен, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, что по словам Святого Павла может повергнуть в «ужас». Встречая такой опыт без должного уважения и разумной дистанции, а также без какой-либо помощи, мы попадаем «в руки живого Бога», чей свет и энергия могут нас сжечь.
В анализе прошлого, еще совсем недавнего опыта клиента хорошо бы постараться не свернуть в бесплодную пустыню.
Дело в том, что «здесь-и-сейчас» нашего клиента разительно отличается от его «там-и-тогда». На первый взгляд, аналогий очень много. Мне вспоминается случай, когда я, молодая и задорная, выступала на одной из психотерапевтических конференций, где делала доклад «Психодрама с инопланетянами». Под инопланетянами я подразумевала, конечно, своих многострадальных алхимиков. Поскольку дело происходило в среде психодраматерапевтов, мне захотелось и кое-что показать. Предварительно важно сообщив о том, что диалог с Наркотиком, как прием психодрамы, обычно заводит в тупик, поскольку ни отреагировать агрессию, ни оплакать потерю клиент не может в связи с отсутствием ресурсов, я продемонстрировала картинки из опыта. Один участвующий на ворк-шопе господин, остепененный и сертифицированный, конечно, начал снисходительно доказывать мне, что надо было всеми правдами и неправдами (последними — больше) доказать клиенту, что его взаимоотношения с Наркотиком как две капли воды напоминают его взаимоотношения с мамочкой. И тогда, и сейчас спорить с авторитетным господином я не стану. Здесь уже была возможность сказать о разнообразии подходов, и о том, что каждый все равно будет придерживаться созвучных его душе принципов. У меня не получается свести весь прошлый опыт клиента исключительно к последствиям негативных и травматичных детских переживаний. Думаю, не все подлежит упрощению. Предпочитаю в процессе терапии наркозависимого никогда не забывать о том, что взаимоотношения с матерью и ранние детские травмы — это одна часть работы, требующая одного почерка и методов, а взаимоотношения с Наркотиком — принципиально и методологически иная. И начинать нужно с того, что крепче держит клиента за горло, «не дает дышать».
Ошибаться чревато последствиями — мы можем увлечься исследованием детских переживаний, клиент азартно подхватит инициативу, поскольку прошлое субъективно кажется безопаснее, да и есть возможность вызвать сострадание терапевта, описывая тяжелые переживания себя маленького. Причем, сострадание терапевта — вещь, клиенту очень необходимая, как возможная индульгенция в случае срыва, т.е. употребления наркотика. Так вот, пока мы будем исследовать прошлое, интроект Наркотика придушит клиента, символически, конечно, перекрыв все пути энергии, необходимой для развития. Мы будем на терапии вспоминать детсадик, а после сессии клиента охватит выраженное влечение к наркотику. …И с этим влечением он останется наедине. А позже выяснится, что уже на сессии были признаки психического дискомфорта, которым следовало уделить внимание. Слабо рефлексирующий наркоман сообщит нам об актуализации влечения невербально: будет ерзать, трогать вены на кистях рук, почесывать места инъекций. Причем, продолжая повествовать о взаимоотношениях с воспитательницей и детишками. Иногда мы, непонятно чем руководствуясь (вытеснением, скорее всего) не обращаем внимания на эти особенности поведения, увлекшись речевой продукцией.
Время редукции наступит только после того, когда вычурное наркоманское «здесь-и-сейчас» клиента будет распознано, локализовано и признано. Понято —это уже на грани фантастики. Уже говорилось, что понять практически невозможно, да и необязательно. Поясню примером важность адекватной расстановки приоритетов. Представьте себе, что к вам пришел клиент, которому злые люди отрубили руку. Вы выясняете, что мама приучила его доверять всем людям, особенно людям с топором. Поэтому, когда пришли люди с топором, он пошел за ними и дал отрубить себе руку. Неделя за неделей вы роетесь в его взаимоотношениях с мамой, добываете агрессию на нее, без труда доказывая прямую корреляцию между отсутствием руки и маминым педагогическим мировоззрением. Вы тратите время на этот привычный и интересный процесс, забывая о том, клиенту-то сегодня жить надо, и жить — однорукому. Овладевать профессией, где не нужна вторая рука, оптимально использовать оставшуюся конечность, заниматься физкультурой, чтобы сохранить осанку и равновесие и т.д. И это надо делать сейчас. Так и с наркозависимым. Взаимоотношения с утраченным сновидным миром, роль клиента на этой некротической планете, которую называют «химическая зависимость», боль привыкания к общепринятой реальности — вот что важней всего на первом этапе терапевтического альянса. Про маму будет потом. Главное, чтоб это потом состоялось.
Дальше я предполагаю рассказать пару способов работы, которые могут пригодиться в психотерапии с нашими алхимическими клиентами, а также устроить пресс-конференцию сама с собой, чтобы ответить на вопросы, которые чаще всего обсуждаются профессионалами, имеющими дело с наркозависимыми.
Наверное, главное, о чем хотелось сказать — человек, употребляющий наркотики, одержим. Его душа отдана на волю сил коллективного бессознательного, но, в отличие от психотика, ему дано проклятье видеть и в большей степени воспринимать реальность. Нахождение в таком мире активирует архаичные способы функционирования. Как наивно считать, что с прекращением химического воздействия они дезактивируются сами собой.
Меня продолжает удивлять молчание ученых на эту тему. Очень много феноменов, присущих наркозависимым не обсуждают, словно соблюдают некое табу. Почему так называемая игломания (наслаждение от внутривенных инъекций) не проходит и через пятнадцать лет после прекращения практики наркотизма? Как понимать необъяснимую способность испытывать приятные ощущения от веществ, которые по химическому составу просто неспособны их дать? Нет ответа. Отчего, даже при адекватном адаптивном поведении и хороших способах совладения со стрессами, в психике наркомана, вне зависимости от срока ремиссии, продолжают существовать и действовать примитивные защиты и возможность легко перескочить на первобытное мышление? Какая-то часть души наркомана навеки осталась там, в темных кухнях, вдыхает тяжелый запах фосфоро-йодного дыма, щелочит, отбивает, трепещет, предвкушает… Старый больной алхимик, к которому уже никто ни зачем не приходит…
Так и хочется выразиться банально — надо работать с архетипом Алхимика у наркоманов. Но я так выражаться не буду, каких только нет архетипов в современной аналитически-ориентированной литературе. Скажу проще — надо дать внимание и работу внутреннему алхимику, безумному, но активному старичку-ветерану химико-органического фронта, занять его полезным делом. Итак, я рассказываю клиенту, что помимо добычи философского камня и волшебного человечка, алхимики делали много других штук — пятновыводители, приворотное зелье, лекарства, оживляющие мертвых. Спрашиваю: «Что бы хотели приготовить Вы? Придумайте ингредиенты и способ приготовления, условия и прочее». Если клиент интеллектуально продвинут, предлагаю в качестве домашнего задания написать рецепт так, как его излагали древние, т.е. метафорически. Чтоб простые смертные не разгадали. Если надо — можно изготовить прямо на сессии понарошку, используя краски, например. Затем — обсуждение. Часто встречающиеся рецепты: лекарство от ВИЧ-инфекции, капли для мамы, чтоб не приставала, сыворотка невидимости. Но однажды я попала в опасную ситуацию. Один творчески одаренный юноша изобрел зелье, способное воздействовать на волю терапевта. «Чтоб психотерапевт делал все, что я хочу», —так он выразился. Зелье, якобы, универсально. Рецептик я, конечно, изъяла, половину уже расшифровала — там задействованы спички, цветы и ногти мертвеца. Скоро я его расшифрую полностью. Есть опасения, что зелье действует, но это тема моей супервизии. Эта игра, помимо ублажения алхимического безработного старичка, развивает блокированное умение мыслить символически, воображение, а также креативность. Что касается активации магического мышления (в чем меня упрекнули однажды), то оно присутствует в любой игре, даже в салочки.
Вторая незатейливая игра — рисуночная. Она посвящена совместному исследованию терапевтического пространства. И терапевт, и клиент, рисуют каждый на своих листах, что угодно. Есть правило — оставить верхнюю треть листа пустой. Время выполнения— 10 минут, лучше в конце встречи. Листы друг другу не демонстрируются, а прячутся. Затем, в следующий раз, процедура повторяется. Получено четыре рисунка, которые располагаются крестом. Пространство в середине — пустое. Терапевт склеивает крест — это его задача, скреплять пространство, аккуратно сворачивает и отдает его клиенту, предлагая дома заполнить середину таким образом, чтобы общий рисунок получился сюжетно — связный.
Очень тревожным клиентам я разрешаю рисовать на сессии, но предупреждаю, что разговаривать с ними, пока рисуют, не буду. Затем — совместный анализ полученного. Открытость в интерпретациях здесь уместна до уровня некоторого напряжения, но никак не тревоги. Маркировочный вопрос клиента, свидетельствующий о беспокойстве: «А Вы бы что нарисовали?». Отвечаем по ситуации. Можно заметить, что чем больше места в психическом пространстве отдается образу наркотика, тем больше клиент оставит пустого места, рисунки его будут словно жаться, тесниться. Можно обратить на это внимание клиента, но заставлять заполнять рисунками пустоту и, тем более, изображать самим наркотик не стоит.
Домашние задания хорошо давать на период перерывов. Тем самым мы сохраняем взаимосвязь. На перерывы наркоманы реагируют, как и все клиенты, только более недоверчиво, параноидно даже. Я уже рассказывала о фантазиях брошенности. Мир нашего клиента нестабилен, он внутренне готов все потерять; предложить какое-либо задание на время своего отсутствия— дать хотя бы непрочную, но гарантию своего возвращения.
Некоторые коллеги дают на время перерыва некий переходный объект — сувенир, книгу. Но наркозависимые сами способны стянуть из кабинета какую-нибудь вещицу, если возникнет потребность. Такая проблема присутствует в нашей практике, чаще, чем у детских терапевтов. Мелкие кражи —тема отдельного обсуждения, здесь достаточно говорилось о тревожности. Предпочтительней, чтобы роль переходного объекта выполняла деятельность, что более зрелый способ, помогающий пережить разлуку. Рекомендуя книгу или фильм, я часто прошу клиента написать свои мысли, но многие воспринимают это как наказание, ведь они еще вчера ходили в школу и писали сочинения. Обижается клиент: покинули, да еще и наказали. Так что с письменной деятельностью получается неважно.
Очень много полезных аналитичных «игрушек» можно изобрести, обратившись к книге В.Коробова «Неизвестные и малоизученные культы» (М., 1999). Оттуда я взяла идею прекрасно работающей игры, направленной на исследование Тени — Черная Бабочка (О. В. Власова, А. С. Щербаков. Полет Черной Бабочки // Психодрама и современная психотерапия. Научно-практический журнал, № 2—3. 2006. ее. 57-65.). Но эта игра все же предназначена для групповой работы и ее описанию здесь места не найдется.
В этой главе мы попытаемся исследовать истоки современной проблемы наркомании в древней потребности посредством инициации испытать ощущение обновления. Можно ли потребление наркотиков с точки зрения коллективной психологии связать с другими архетипическими потребностями? Например, не может ли это быть появлением коллективной тени — психических элементов, которые были вытеснены в бессознательное коллективной моралью, но которые нельзя устранить полностью из-за того, что они носят архетипический характер?
Отождествление потребления наркотиков с нарушением моральных норм, по-видимому, появилось совсем недавно и продиктовано структурой Западной культуры и ее типичными инфантильными представлениями о трансгрессии. Гораздо полезнее не относиться к данной проблеме только этически, а исследовать с архетипической точки зрения, как внутренние мотивы, так и различные внешние проявления наркомании. Связь между потреблением наркотиков и аморальностью станет сомнительной, если учесть этимологию слов, описывающих данное явление в европейских языках (Использованы некоторые толковые словари на английском, французском и итальянском).
Прежде всего, следует заметить, что при использовании сегодня слова «наркотик» мы подразумеваем не только психоактивное вещество, но и то, что приводит к столкновению с социокультурными ограничениями. Так, алкоголик тоже считается патологически зависимым, хотя сам алкоголь не относится к наркотикам. Английский язык, как и четыре основных латинских языка (итальянский, французский, испанский и португальский), используют слово «drug», наркотик, происходящее от одинаково звучащего корня. В языках германской группы есть также и другие слова («addiction» — зависимость, «craving» — страстное желание, это в английском языке и «Sucht» — страсть, мания, это в немецком языке), которые лучше чем латинские слова («dipendenza» в итальянском) выражают сильную архетипическую связь между наркотиком и человеком. Интересно отметить, что по этимологии названий этих «веществ» они не несут отрицательного значения, лишь «связь» между ними и их потребителями становится со временем все более отрицательной.
Греческое слово «oinos» и латинское «vinum» —оба из одного и того же неиндоевропейекого корня, распространились во всех языках как описательные слова без этической коннотации. В Древней Греции вино часто называли pharmakon» — целительный яд — вкладывая одновременно положительное и отрицательное значение. Термин «алкоголь» происходит из Арабского языка, где «al-kuhl» означает чудесный сухой порошок», он проник в Европу через труды алхимиков (Парацельс использует выражение «alcohol vinb, означающее «экстракт вина»). Отсутствие отрицательного значения в слове «алкоголь» еще более удивительно, так как оно происходит из мусульманской культуры, которая в отличие от нашей собственной, всегда осуждала употребление вина. Таким образом, алкоголь, один из самых неэкзотических наркотиков в нашей культуре, приобрел за века экзотическое (и эзотерическое) название. В последующих главах мы попытаемся понять, почему наркотики почти неизбежно связаны с экзотикой и эзотеризмом.
Термин «наркотик», впервые появившийся в начале торговли специями, происходит из голландского «droog» («сухие вещества»), он не несет отрицательного значения, как и названия многих специфических наркотиков, таких как опиум — от греческого слова «opos», что означает «сок растения».
Термины, обозначающие патологическое пристрастие, несут много отрицательных коннотаций, но только по прошествии времени эти слова стали связывать с самим веществом. Слово «Sucht» произошло от старонемецкого и готского и всегда означало «болезнь». Однако, сегодня оно относится к зависимости вообще. Слово же «наркоман» появляется в Англии где-то в XVI в., оно происходит от латинского «addictus», т. е. «сдавшийся в рабство». Таким образом, слово «зависимость» первоначально означало «отдавать самого себя», но постепенно его значение стали связывать с потреблением наркотиков. Подобная этимологическая эволюция происходила и с глаголом «to crave» («страстно желать»), который пришел из древнескандинавского языка со значением «настоятельно просить или требовать».
Эволюция немецкого термина «Rausch» еще более показательна (Интересный факт про слово «Rausch»: его антоним «Nuchternheit» (воздержание) подразумевает состояние ясности и прозрачности, фактически происходит от латинского «nocturnus» и, следовательно,- означают темноту и тишину). В XVI столетии этот термин означал «пьянство», и только в последнее время появилась составная форма «Rauschgift» («Gift» значит «яд»), подразумевающая одурманивающее или притупляющее ум и чувства вещество. Термин «притупляющий» появился в латинских языках (он гораздо менее распространен в английском языке) сначала как прилагательное, а позднее —как существительное «притупление». Первоначально у этого термина не было исключительно отрицательного значения. Латинский глагол «stupeo» мог относиться к пассивному состоянию отсутствия, а мог и к чувству восхищения, удивления, чуда.
Таким образом, начинает открываться контур бессознательной коллективной парадигмы или возможной архетипической структуры. С этимологической точки зрения, зависимость» — это явление, связанное не с веществами, а с конечным моральным разложением тех, кто ожидает архетипических, магических, ритуальных и эзотерических результатов от применения этих веществ. Отдавая себя веществу, появившемуся издалека, наркоман ожидает, что оно перенесет его куда-то далеко. Неслучайно, что вещества эти из экзотических стран, сохранивших свои обряды и фольклор, и что у них экзотические названия, даже если их производят повсеместно (например, алкоголь). В своем вступлении к работе Фрейда «Статьи о кокаине» Джеймс Хиллман ссылается на силу воображения, вызванную «экзотическими» наркотиками : (S.Freud. The Cocaine Papers. James Hillman, ed. Vienna: Dunquin Press, 1963.)
«Хотя эти вещества в большинстве своем новые химические соединения, надежды, которые они несут с собой — старые. Все исторические периоды и все культуры свидетельствуют о том, что токсические вещества употреблялись для изменения восприятия и эмоций. Примеры тому — алкоголь на христианском Западе и гашиш — на мусульманском Востоке. Но вещества приобретают особую значимость, когда они не производятся на родине, а доставляются из дальних экзотических стран, как специи с Восточных островов, табак из стран Нового Света, раувольфия из Индии. Кока из Перу подтверждает это наблюдение. В традиционной символике это представление нашло свое отражение в образе «целебного эликсира» или «травы бессмертия», привезенной из дальних стран. Она имеет странное название, обрабатывается особым способом, связана с ритуалом и обладает мощным воздействием даже в небольших дозах. Она способна оказывать токсическое действие, особенно тогда, когда ее принимают люди неправедные или не готовые к ее употреблению. Положительные эффекты ее действия включают в себя ощущения исцеления, омоложения и облегчения. Эти представления, запечатленные в мифах и обрядах, столь распространены, что мы должны учитывать вероятность „архетипического феномена»» (p. vi).
Приведенный отрывок содержит наблюдения, которые подтверждают гипотезу об архетипической связи между нашими психическими потребностями и нашим бессознательным восхищением миром наркотиков. Наблюдения Хиллмана дают основу и для другой гипотезы о том, что «трава бессмертия», экзотический наркотик, непосредственно связывает нашу бессознательную архетипическую фантазию с процессами посвящения и образованием тайных обществ. Эта гипотеза подтверждается тем, что само вещество, как группа избранных или обряд посвящения, покрываются вуалью тайны, намекающей на возможность достижения бессмертия (духовного) и постижения великой древней мудрости вроде мистической мудрости Востока, откуда это вещество было привезено. В отличие от алкоголя, такого привычного, знакомого и всегда имеющегося в наличии, экзотический наркотик —это метафора мудрости и психического опыта, доступного лишь для немногих избранных.
До сих пор мы концентрировались на самом веществе, а не на процессе формирования зависимости. Чтобы рассмотреть этот процесс, для начала следует его схематизировать, чтобы отделить его психологические стороны от чисто физических. Схема делится на три основных компонента:
1) Формирование физиологической привычки у пользователя (значение этого компонента меняется в зависимости от относительной силы наркотика);
2) Развитие психологической привычки, которая имеет тенденцию трансформироваться в условие для чего-то другого, особенно когда на поведение индивидуума воздействует группа;
3) Наличие парарелигиозного элемента (этот элемент можно назвать «сакральным»), который в отличие от двух других элементов не приобретается и не обусловлен культурой, а является архетипической тенденцией. Этот элемент был бы ответственен за спонтанное возникновение ритуалов и за склонность наркомана к эзотеризму.
Различие между первым и вторым из трех элементов — относительно четкое. В отличие от прошлых времен, сегодня мы знаем, что физиологический элемент в формировании привычки сильно преувеличен, и что всегда возможно разрушить привычку, даже в случае приема «сильных» наркотиков.
Различие между вторым и третьим элементами менее очевидное из-за того, что индивидуум в целом отдает себе отчет во втором элементе (фактор обусловленности средой), но не в третьем (тяга к сакральному). Тот факт, что третий элемент менее всего осознается, объясняет, почему большинство других схем наркозависимости более ограниченные и сконцентрированы только на физических и социальных аспектах. Как видно из неэффективности большинства программ по лечению наркоманов, проблеме зависимости такой ограниченный подход не благоприятствует.
Изредка встречаются наркоманы, которым удалось освободиться от первых двух элементов (грубо говоря, от физической интоксикации и обсессивной патологии), повидимому, найдя в себе те ценности, которые он раньше искал на стороне. Кажется, что такой человек поменял своё мировоззрение, но если изменений не достаточно, мы часто видим, как он впадает в другую зависимость, либо от нового вещества, либо в форме патологического поведения (фанатичная приверженность религиозной секте, навязчивость в отношении пищи и. т.д.). Даже членство в обществе Анонимных алкоголиков, безусловно одной из самых эффективных программ борьбы с алкоголизмом, влияет на индивидуума, поощряя некритическое безусловное подчинение обществу типичное для тайных обрядов. Аналитику (не последователю Юнга тоже), нельзя игнорировать третий элемент в нашей схеме, так как его работа основывается не столько на устранении патологий, сколько на понимании их в более широкой перспективе, с точки зрения бессознательного творческого назначения зависимости. Этот третий элемент — не просто инструмент интерпретаций, а вполне ощутимая реальность. Иногда наркозависимость может быть порождением исключительно третьего элемента, а доля участия первых двух малая либо вообще никакая. Примером служит фрейдовская «зависимость» от кокаина. Хиллман пишет: «Фрейд никогда не был в зависимости от кокаина как наркотика, скорее в этот период он был под влиянием архетипического фактора, констеллированного наркотиком» (Там же, vii.).
Впоследствии факты доказывали, что Фрейд не пытался выразить свои бессознательные аспекты через особенные ощущения, вызванные кокаином, а делал это ради науки — своих психологических изысканий — научная правда была фактически тем «сакральным» элементом, который он искал. Если нужен пример более близкий к нашему времени, достаточно поинтересоваться, сколько молодых людей за последние двадцать лет обращались к галлюциногенам ради удовольствия, а сколько искали парарелигиозных переживаний. К счастью для них, эти вещества, вызывающие скорее «метафизические», чем необычные физические ощущения, редко приводят к формированию зависимости.
Чтобы исследовать этот третий элемент в более практическом плане, мы позднее рассмотрим случай пациента, который действительно основывал свою собственную зависимость на магических религиозных ритуалах, чтобы вернуть себе ощущение воображаемого мира, однажды пережитого в детстве. Необычно в этой истории то, что он сам открыл способ применения наркотиков без какой-либо помощи или подсказок из его окружения. Он постепенно выстраивал серию ритуалов, аналогичных ритуалам примитивных культур, о которых он ничего не знал. Это приводит нас к Гипотезе, что тенденция употреблять наркотики не столь тесно связана с влиянием специфического окружения, как происходит из «области» бессознательного, откуда могут возникать автономные реальности, независимо от сознания, личной истории или культуры.
Отношение к наркотической зависимости постоянно меняется, так сильно, что об этом можно говорить как о модной теме. 15 лет назад прием наркотиков практически стал культом. Пророки вроде Тимоти Лири говорили о «расширении сознания», а молодежь всех сословий следовала за наркоапостолами, такими как Пьер Пайперс из Хамелина. Я вспоминаю интервью с молодой парой, принимающей наркотики. Когда обсуждались возможные вредные последствия приема наркотиков, это казалось им совершенно непонятным. Хорошее может привести только к хорошему результату. Наркотическая эйфория — это нечто изумительное, так что было бы против закона природы, если бы это чудо приводило к пагубным последствиям.
Интеллектуалы, которые сначала с энтузиазмом принимали участие в наркотическом культе, постепенно стали сознавать трагические результаты злоупотребления наркотиками. Но люди не сразу отказались от того, что я называю почти «благоговением перед наркоманами». Повсюду распространилось некое почтение к наркотикам. Люди видели в наркоманах беспомощных жертв жестокого общества, чувствительных особ, страдающих за нас, ведь мы из-за нашей нечувствительности едва ли осознаем распространяющуюся повсюду болезнь общества. Сегодня интерес к наркозависимости, культ наркотиков, а также благоговение перед наркоманами как жертвами жестокого общества, поубавились. Что же осталось? Тысячи молодых людей, не способных бросить наркотики, заканчивающие свою жизнь как жалкие бродяги на улице, вызывающие у прохожих чувство вины, жалость и ужас. Психиатры, психологи, социальные работники, а также в не меньшей степени полиция ломают руки в ежедневном отчаянии по поводу этих явно сгорающих молодых людей. Молодой человек, оцепенелый от наркотиков, пассивный, с единственным интересом раздобыть как можно быстрее очередную дозу, представляет собой абсолютно удручающее зрелище. Так где же этот эффект расширенного сознания? Действительно ли они являются жертвами жестокого общества?
Луиджи Зойя помогает нам понять это явление во всех его противоречиях. Он рассматривает наркозависимость в более культурном контексте, но при этом не использует слишком высокий стиль и не впадает в сентиментальность.
Он пытается понять проблему наркомании в связи с процессом инициацией, особенно с отсутствием ее ритуалов. С одной стороны, ритуалы вступления в общество несомненно важны, с другой стороны, ритуалы, способные удовлетворить эти наши психологические потребности, сегодня в большинстве своём утрачены. И все же в какой-то степени следы этих ритуалов все еще есть вокруг нас. Подтверждение тому — праздники католической и протестантской церквей, а во многих странах воинская служба все еще рассматривается как посвящение в общество. Но все это лишь отголоски инициации. Очень многие молодые люди не переживают ничего такого, что бы хоть отдаленно напоминало посвящение, ритуал вступления в большее общество с его мирскими и религиозными идеями. Свою книгу Луиджи Зойя написал не для того, чтобы подчеркнуть значимость ритуалов инициации. Гораздо важнее для него понять наркоманию, он очень тонко показывает, как наркоман в своей зависимости ищет инициации.
Я считаю, что эта книга представляет собой большую ценность для всех, кто вынужден иметь дело с наркоманами. Общаясь с разрушенными тяжелыми наркоманами, всегда существует опасность самому упасть духом, даже начать их презирать, забывая об очень сложных психологических изменениях, происходящих с ними. Культурная экзальтация, благоговение перед наркоманами 15 лет назад были не во всем беспочвенны, по крайней мере не более, чем сегодняшнее критическое и осуждающее отношение к ним.
Жертвы наркомании, наркоманы, ничем не отличаются от всех беспомощных, слабовольных граждан, это самые обычные люди, страдающие в неблагополучном современном обществе, гибнущие в нем. Нужно постоянно иметь в виду сложность понимания наркомании и полностью осознавать, с одной стороны, страдания и беспомощность этих людей, а с другой стороны, глубинное стремление этих несчастных в эксцентричной и почти извращенной манере к инициации, к постижению тайны жизни. Зойя, как никто другой, способен понять наркозависимость. Он работал в клинике интенсивной терапии с наркоманами. Таким образом, у него есть практический опыт. К тому же, он глубинный психолог, психоаналитик юнгианской школы. Он в состоянии распознать и серьезно воспринять более глубокие мотивации и неудовлетворенные потребности наркоманов.
Достаточно странно, что под «наркотиками» обычно понимают только особый тип интоксикации, но только не алкоголь, хотя алкоголь — тоже наркотик, а алкоголик страдает патологической зависимостью.
В своей книге Луиджи Зойя рассматривает наркозависимость в самом широком смысле, включая алкоголизм. Любое вещество, вызывающее психические изменения, может быть рассмотрено как наркотик, ведущий к зависимости, будь то сильный или слабый наркотик: гашиш, ЛСД, героин, алкоголь или другие психотропные вещества.
Сегодня существует большая опасность понимания наркозависимости (рассматриваемой здесь в широком смысле) только как индивидуальной психопатологии, основанной в конечном счете на патогенетической истории семьи.
В отличие от отношения к наркоманам 15 лет назад, общественное мнение слишком изменилось в противоположную сторону. Более глубинные культурные аспекты интересуют лишь некоторых психиатров и психологов. Зойя интересуется проблемой наркозависимости не из-за кратковременного увлечения модной темой, он описывает более широкий и пока менее исследованный аспект данного явления.
Его книга — это выражение глубокой заботы о большой группе страдающих людей, нуждающихся в нашем понимании и помощи.
Алкоголизм, иначе известный как алкоголизм или алкогольная зависимость. Это психосоматическое расстройство, которое связано с потерей контроля над потреблением этанола с точки зрения количества и частоты. Алкоголизм подразделяется на четыре фазы, которые различаются по количеству, регулярности употребления алкоголя и степени потери контроля. Это заболевание поражает людей всех возрастов, независимо от их социального и финансового положения, хотя в разных случаях проявляется по-разному.
При любом запое стоит безотлагательно обращаться за помощью профессионалов. Вывод из запоя с выездом на дом – это правильное решение для снижения негативных последствий приема спиртных напитков. Но важно понимать, что такие меры устраняют симптом, но не являются методом лечения алкоголизма. Алкоголизм – серьезная болезнь, которая требует комплексного лечения.
Успешное лечение алкоголизма — это длительный процесс, который длится с момента его начала до конца жизни, потому что человек на протяжении всей жизни сталкивается с риском рецидива зависимости, поэтому даже малейшее количество алкоголя в любой форме (даже сиропы или сладости с алкоголем) необходимо полностью исключить из жизни человека. Также необходима поддержка родственников и профессиональная медицинская помощь.
Алкоголизм, как психическая, так и физическая проблема
Это сложное заболевание, которое сочетает в себе соматические элементы, связанные с адаптацией организма к алкоголю, и психологические элементы, которые включают как причины, так и последствия заболевания.
Физическая зависимость
Это связано с регулярным употреблением алкоголя в больших количествах. Метаболизм человека привыкает принимать этанол, со временем требуя все больше и больше доз, потому что устойчивость к его воздействию возрастает с увеличением потребления. Когда вы бросаете пить, у вас развивается так называемый синдром отмены, который проявляется в виде:
дрожание языка, век или рук
тошнота и рвота
повышение артериального давления
тахикардия
Головная боль
нарушения сна
слабость и недомогание
галлюцинации
Выраженность этих симптомов зависит от того, насколько сильна зависимость от тела. Их не обязательно должно быть все, но в случаях действительно сильной зависимости происходит именно это — кроме того, могут появиться осложнения в виде алкогольного делирия (широко известного как делирий) или эпилептических припадков. Именно по этой причине лечение алкоголизма следует проводить с помощью врачей, которые с помощью фармакологических средств смогут облегчить симптомы абстинентного синдрома.
Психическая зависимость
Лечение абстинентного синдрома обычно занимает несколько дней. Когда доходит до психологической работы, лечение никогда не заканчивается. Психологически алкоголизм часто является следствием чрезмерного эмоционального напряжения или высокого уровня стресса в повседневной жизни. Больные люди часто не осознают своей проблемы и не замечают воздействия, которое они оказывают на окружающую среду — свою семью, друзей или коллег. Хотя даже если алкоголик осознает свою проблему и хочет бросить пить, условия, которые сложились в его психике, эффективно предотвращают это. Такой человек относится к алкоголю как к естественному способу решения проблем или делает его потребление своего рода ежедневным ритуалом, из-за чего часто невозможно справиться с зависимостью самостоятельно.
Классификация алкоголизма
Классификация алкогольных групп определяет тяжесть зависимости с учетом таких факторов, как количество потребляемого алкоголя, частота, с которой он употребляется, и регулярность, с которой это происходит. В зависимости от группы, с которой мы имеем дело, степень сложности лечения алкоголизма варьируется. Эта классификация выглядит следующим образом
Эпизодическое чрезмерное употребление алкоголя
Заметной регулярности употребления алкоголя в этом случае нет. Это случается сравнительно редко, и эпизоды разделяют более длительные перерывы. Однако ключевую роль здесь играет чрезмерное употребление алкоголя. Человек, принадлежащий к этой группе, употребляет алкоголь нечасто, но в очень больших количествах.
Привычное чрезмерное употребление алкоголя
Как следует из названия, люди, принадлежащие к этой группе, сделали употребление алкоголя своей привычкой. Количество выпитого алкоголя велико — также существует регулярное и систематическое употребление алкоголя. Различие, которое отделяет этот тип алкоголизма от алкогольной зависимости, заключается в том, что в этом случае пьющий еще не потерял полного контроля над своим потреблением алкоголя, то есть он может бросить пить по собственному желанию.
Алкогольная зависимость
Также называется алкогольной зависимостью, это самый тяжелый тип алкоголизма. В эту группу входят практически все люди, проблема которых определяется как хронический алкоголизм. Возникает физическая зависимость, и человек с заболеванием теряет контроль над потреблением — не может бросить пить. В наиболее запущенных случаях этого вида алкоголизма наблюдаются психические расстройства и различные осложнения. Алкогольная зависимость имеет видимые физические, психические и социальные последствия.
Как проявляется алкоголизм?
Большинство симптомов, которые можно использовать на ранней стадии (чтобы лечение алкоголизма было как можно проще), являются психологическими. Быстрее всего их замечает зависимый человек, однако это не всегда помогает эффективно противодействовать заболеванию. Эти симптомы включают:
внутреннее принуждение / потребность пить;
потеря контроля над количеством потребляемого алкоголя и временем прекращения употребления алкоголя;
повышенная толерантность к алкоголю;
алкоголь становится центральным элементом жизни;
пробелы в памяти и проблемы с осознанием;
необходимость доказать адекватный контроль за употреблением алкоголя.
Последний симптом — синдром отмены, который, однако, заметен окружающим. В связи с тем, что большинство перечисленных симптомов являются субъективными, и у наркоманов есть привычка скрывать их от других — обычно очень эффективно — следует также быть внимательным к сигналам, которые напрямую связаны с алкоголизмом. Наиболее заметными изменениями в наркомане являются его характер и поведение: алкоголики становятся подавленными, нервными и раздражительными, а зачастую и более ревнивыми. Кроме того, внешний вид добавляется из-за того, что алкоголь вызывает обезвоживание, что приводит к поседению и увяданию кожи, углублению морщин, отекам лица, темным кругам под глазами и иногда к покраснению кожи. Такое ухудшение внешнего вида также может быть аргументом в пользу осведомленности больного о проблеме, что должно привести к лечению алкоголизма .
Каковы причины алкоголизма?
У алкоголизма может быть много причин, и это всегда индивидуальный вопрос — каждый метод лечения алкоголика индивидуален, потому что сложность самой проблемы требует такого подхода. Причины алкоголизма можно разделить на медицинские, генетические, психологические, социологические и педагогические. Медицинская причина Это связано с вышеупомянутой физической зависимостью и абстинентным синдромом. Возможно, что непосредственной причиной алкоголизма является обусловленность организма, которому требуется все больше и больше этого психоактивного препарата. Однако чаще всего физический аспект является результатом зависимости, причина которой в другом. Физическое лечение алкоголизма проводится с помощью алкогольной детоксикации.
Генетическая обусловленность
Алкоголизм не является наследственным заболеванием, поэтому гены нельзя рассматривать как прямую его причину. Однако научно доказано, что генетика оказывает определенное влияние на предрасположенность и склонность к алкоголизму. Ген предназначен для облегчения развития болезни, и аналогично этому усложняется лечение алкоголизма. Дело в том, что ген не может напрямую вызвать заболевание, а только в сочетании с другими причинами делает его более опасным. Человек с этим геном может никогда не стать алкоголиком — точно так же и человек, у которого его нет, может стать алкоголиком. Непосредственными причинами являются психологические, социологические и педагогические причины.
психология
С точки зрения психологов, алкоголизм вызван жизненными проблемами, а точнее необходимостью решать их. На первый взгляд, питье — это лучший способ добиться этого. Употребление алкоголя действует как защитный механизм, который, создавая временное чувство эйфории, позволяет избежать финансовых и социальных трудностей. С помощью алкоголя алкоголики также подавляют сильные эмоции, с которыми они не могут справиться никаким другим способом. В этом случае способ лечения алкоголизма состоит в том, чтобы дать человеку понять, что употребление алкоголя не решает проблему, и должен быть представлен альтернативный и эффективный способ сделать это.
Социологические и педагогические причины
С социологической точки зрения алкоголизм может быть реакцией на преобразования, происходящие в современном мире, и сопровождающие их изменения в цивилизации. Большое количество стимулов и необходимость адаптации порождают множество факторов, повышающих риск алкоголизма. В ответ на изменения люди трансформируют свою естественную систему ценностей, делая их несчастными — в результате возникают проблемы, с которыми часть общества пытается справиться с помощью алкоголя. Кстати, есть и педагогический аспект, который признает события, произошедшие в процессе социализации индивида, возможной причиной алкоголизма. Это могут быть плохие семейные условия и модель воспитания, несовершенная система образования или контакты с наркоманами. Все эти факторы могут способствовать возникновению алкоголизма в прошлом, поэтому важно просвещать и повышать осведомленность на каждом этапе жизни.
Последствия алкоголизма
Если не лечить алкоголизм, больной все сильнее и сильнее влияет на себя и свое ближайшее окружение. С одной стороны, это ведет к социальной изоляции, семейным конфликтам, возможности потерять работу, что, в свою очередь, ведет к финансовым проблемам и усугублению семейных проблем. С другой стороны, причины болезни усугубляются, что приводит к все более серьезным социальным последствиям. Зависимый человек становится токсичным и оказывает негативное влияние на людей как из близкого, так и из дальнего окружения. Однако самые серьезные последствия напрямую сказываются на пациенте. Начиная с таких проблем со здоровьем, как цирроз, гастрит, недоедание, кахексия, повреждение нервной системы, атрофия мышц и психические расстройства — последствия видны прежде всего в психике, потому что алкоголь оказывает значительное влияние на мозг. Алкоголик склонен к депрессии, он становится агрессивным, у него нарушается чувство морали, что может доходить до кражи, побоев или даже таких серьезных преступлений, как изнасилование или убийство. Если не проводить алкогольную терапию, болезнь во многих случаях заканчивается летальным исходом.
Лечение алкоголизма — что такое терапия для алкоголиков?
Лечение алкоголиков проходит в три основных этапа. Хотя само лечение алкоголизма начинается с начала алкогольной терапии, человек, страдающий алкоголизмом, должен быть к нему готов до того, как начать. Во-первых, она должна осознавать свою проблему и быть готовой начать терапию. Очень часто больной не может справиться с проблемой самостоятельно, поэтому возникает потребность в профессиональных услугах — может помочь больница или специальный центр алкоголизма, который предлагает лечение алкоголикам.
Детоксикация — фармакологический метод
Само лечение алкоголизма начинается с процесса детоксикации. Это также первый этап лечения алкоголиков. Весь шаг заключается в том, чтобы пройти через синдром отмены алкоголя (синдром отмены алкоголя), облегчая его симптомы с помощью лекарств. Продолжительность детоксикации зависит от того, как долго длился последний цикл употребления алкоголя, также известного как алкогольная выпивка, и от тяжести самой зависимости. Если нет осложнений и оказывается адекватный уход, этап должен длиться максимум 10 дней.
Понимание причин, следствий и умение с ними бороться
На этом этапе психотерапевт или другое лицо, ответственное за это, должно указать больному на элементы и факты из жизни, которые были следствием алкоголизма в нейтральном пространстве, таком как центр для наркоманов. Весь процесс основан на создании системы внутренней мотивации, ведущей к действиям по борьбе с болезнью. Чрезвычайно важный элемент на этом этапе — показать алкоголику особые преимущества воздержания и лечения. Необходимо привести к состоянию, когда больной осознает, что отчуждение от причины зависимости в виде употребления алкоголя или любой другой не является решением проблемы и не приводит ни к чему конструктивному. На этом этапе необходимо поддерживать врачей-специалистов, терапевтов и семью, только тогда есть шанс на успех. Эффективная алкогольная терапия в центре должна длиться не менее шести-восьми недель.
Жизнь после терапии
Последний этап лечения тоже самый продолжительный. Он начинается с того момента, как вы покидаете центр, и длится до конца вашей жизни. К сожалению, полное выздоровление от алкоголизма невозможно, и может быть трудно поддерживать абстиненцию после завершения прямой терапии. На этом этапе важно поддерживать своих близких, развивать свое увлечение, хобби и получать от жизни как можно больше удовольствия. Конструктивное решение проблем здесь абсолютно необходимо.
Как уже упоминалось в первой главе, мы имеем дело с архетипическим процессом, а не с архетипической фигурой. Фактически, посвящение — это процесс, являющийся уделом не только некоторых людей, но иногда касающийся всего населения, по крайней мере, мужской половины. Начав исследовать бессознательное стремление к посвящению, стоящее за наркозависимостью, нам нужно изменить нашу изначальную посылку: в корне современного явления наркозависимости может прослеживаться присутствие персонифицированной архетипической реальности, известной как отрицательный герой.
Архетипическая потребность выйти за пределы своего текущего состояния любой ценой, даже если это влечет использование вредных для здоровья веществ, особенно сильна у тех, кто утратил смысл жизни, потерял ощущение своей идентичности и определенной социальной роли.
Именно в этом смысле будет верным истолковать поведение наркомана, провозглашающего: «Я принимаю наркотики!», не только как бегство в какой-то иной мир, а как наивную и бессознательную попытку обрести идентичность и роль, негативно позиционированную по отношению к общественным ценностям. Наркозависимость — это не бегство от общества, как обычно считается, а отчаянная попытка занять какое-то место в нем. И пока наркоман смотрит, как его семья гипнотически вертится вокруг него, а общество осуждает его поведение как вызов единству граждан, он всегда остается homo economicus, играя свою общественную роль отрицательного героя.
В современном обществе для многих молодых людей почти невозможно почувствовать себя в чем-то полезными. Почему же нас тогда удивляет, что молодежь принимает наркотики, и зачем надо истолковывать зависимость как регрессивное отречение от своего эго, когда человек, делающий такой выбор, на самом деле ищет в себе героическую идентичность? Архаическая потребность идентифицировать героев и врагов концентрируется у наркомана в болезненном ощущении жизни как гражданской войны между маленькой группировкой ангелов смерти и сильным большинством законопослушных граждан. Последним, повидимому, также не хватает идентичности.
Усилия, которые человек предпринимает, чтобы стать самим собой, быть сознательным и ответственным за свое собственное развитие и жизненные решения, или усилия его эго вырваться из темноты бессознательного, отражены в различных мифологиях в образе одинокого героя, сражающегося с врагами и драконами. С архетипической точки зрения, такая битва является метафорой начального момента в психологическом развитии, где еще под вопросом само выживание эго, и его укрепление является императивом. Таким образом потребность в героическом опыте или идентификации наиболее сильно ощущается, когда индивидуум развивается.
Борьба за то, чтобы занять свое места в обществе, стоящая за личными амбициями или идеологией, протекает в границах ригидных и предварительно заданных сценариев, которые в значительной мере лишают индивидуума личной ответственности. С другой стороны, главной отличительной чертой борьбы героя в ее чистой и самой архетипической форме является то, что он ставит на карту само свое существование, всем сердцем он сражается, чтобы победить или умереть. Но в нашем современном мире, где каждый акробат подстрахован сеткой безопасности, такой опыт попадает в разряд бессознательного.
Альтернатива для драматической победы — не драматическое поражение, а превращение жизни в ничтожное существование, запрограммированное обществом. Наши общественные институты стремятся к предотвращению почти всех видов смерти: если кто-то отказывается есть, его будут кормить насильно. Пожилой человек, страдающий возрастными недугами, госпитализируется, так как даже естественная смерть постепенно уходит из области нормальных физиологических процессов и сейчас рассматривается как патологический случай. Если человек не сталкивается со смертью лично и сознательно, то его психическая жизнь претерпевает самые худшие искажения. Как пишет Фрейд в своей работе «Размышления о времени для войны и смерти», «жизнь скучна (бесцветна), к ней утрачивают интерес, если в игре жизни нельзя рисковать высшей ставкой, самой жизнью». Любая еще возможная борьба предполагает вовлечение героического опыта.
Государство монополизировало силу, обезличило ее и не допускает ее личного использования. Практика дуэлей, даже в ее самых ритуализированных и смягченных формах, полностью запрещена. Это было, конечно, неизбежно, но данная ситуация не осталась без психологических последствий. Почему, говоря о дуэлях, мы подразумеваем варварство? Возможно, для этих «варваров» небольшое кровопролитие было меньшим злом, удовлетворение важной психологической потребности, посредством установки «Бог рассудит» божественное (мы бы сказали архетипическое»), непосредственно присутствовало в поступках дуэлянтов.
Наши государственные лидеры готовят машины, способные пролить океаны крови в безличностных и деритуализированных дуэлях во имя национальных или идеологических ценностей, часто абстрактно сформулированных за кабинетным столом. Простой гражданин далек от участия в подготовке таких мега-дуэлей, которые никогда не прекращаются с «первой кровью» или после «получения сатисфакции», как это было в рыцарском кодексе чести. Сегодня, конечно, видеть в дуэли средство правосудия было бы абсурдно. Однако. это не такой уж глупый шаг, если за дуэлью стоит поиск решения, предпринятый всеми вовлеченными сторонами без навязывания со стороны внешней власти. В психологическом отношении, опыт правосудия должен быть глубоким, соответствующим архетипическим потребностям. Однако, по нынешним законам наказание за дуэль зависит не от факта совершаемого насилия, а от того, что отправление правосудия осуществляется не теми, кто имеет на это официальное право. Нужно понять, что с психологической точки зрения дуэль представляет собой очень могущественный феномен, особенно в контексте противостояния государственной юриспруденции.
По-видимому, существует особая связь между идеей закона и юриспруденции и нашими современными трудностями в проживании таких архетипических тем как героизм. Неолибералы полагают, что материально процветающее государство несет ответственность за неврастению нашего общества, за опасную неспособность внушить своим жителям личную ответственность, за самые разрушительные последствия системы всеобщего благосостояния. Можно задуматься, объясняется ли этот упадок жизнеспособности общества только социально-экономической политикой, или причина в философии современных законов, которые, гарантируя определенные права человеку, освобождают его таким образом от борьбы за них. Другими словами, рациональных принципов, на которых основана идея современного Государства, недостаточно. Рядом с рациональными ценностями проступает архетипическая реальность, поскольку одних только рациональных ценностей не хватает для управления экономикой души. Таким образом, обозначенный выше упадок жизнеспособности общества можно объяснить отсутствием архетипического резонанса в обществе. Психический опыт, не имеющий связи с архетипической темой, действует не достаточно сильно, чтобы придать обществу жизнеспособность или дать толчок индивидуальной или коллективной душе, такому опыту не хватает более глубокого отражения (эха).
В своих попытках достичь объективности и справедливости юридическая власть становится очень рационалистичной. Такое рациональное качество безусловно необходимо, но оно работает против непосредственности, яркости, «инстинктивности» тех чувств, которые делают переживание apxeтимическим. Закон становится все более безличным и далеким, но архетип, внутренний закон, всегда должен выражаться личностно. Если Бог «говорит», то первобытный человек или сумасшедший слышит этот голос и знает, что говорят именно с ним. Вместо концептуального осмысления, он просто внемлет голосу. Пик эмоциональной насыщенности в поисках справедливости был достигнут, когда появление дуэли воплотило принцип «Бог рассудит», здесь архетип героя резонировал с архетипом высшей справедливости, а эго с Самостью.
Прямая персонификация архетипа, когда эго индивидуума идентифицируется с божественным или мифическим персонажем, возможна только в крайних случаях. В большинстве случаев архетип дает спроецированную персонификацию, т.е. он переживается в форме внешнего объекта, существующего отдельно от индивидуума. Посредством дуэли правосудие вершилось менее абстрактным и более личностным образом, что делало архетипические переживания более прямыми не только для враждующих, но и для наблюдавших, поскольку последние могли проецировать свой собственный образ правосудия на того дуэлянта, которому они благоволили.
Архетипические потребности выдерживают время и перемены в культуре. Архетипическая фантазия, совершенно чуждая юридическим структурам современного общества, часто выживает в форме более или менее серьезной паранойи. Например, человек из народа рисковал попасть под карету дворянина лишь бы вручить ему свою просьбу о помиловании, так как дворянин воплощал архетипическую идею этого простолюдина о справедливости. Сегодня многие люди, пострадавшие от какой-нибудь несправедливости, часто тешат себя фантазией, что их проблема не техническая или законная, а личная. И, если бы какой-то персонаж, авторитетный, архетипический и достаточно идеализированный рассмотрит их проблему лично, то тогда «все будет хорошо».
Средства массовой информации нуждаются в насколько возможно полном бессознательном вовлечении публики, и поэтому они предпочитают снабжать нас архетипическими темами, а не концепциями. Понимая увлечение народа архетипическими персонификациями, они превращают известных общественных деятелей в звезд и в полубогов. Архетипические переживания часто бывают опасно противоположными рациональности и объективности, хотя в некоторых случаях архетипические проекции могут быть достаточно безвредными. Например, проекция на Джона Леннона невинна и гораздо менее опасна, чем, скажем, коллективная проекция на. Гитлера. Так что существует риск возвращения недифференцированным, бессознательным и патологическим образом вытесненных из сознания элементов.
В 1957 г. в своей работе Комментарии к «Секрету Золотого Цветка» 5(С. G.Jung. Collected Works, vol. 13.)
Юнг выделяет ряд персонифицированных архетипов в контексте феноменологии религии:
«Многие из ранних богов из „личностей» превратились в персонифицированные идеи, а в конечном итоге, в абстрактные идеи. Активированные бессознательные содержания всегда сначала появляются в проекциях на внешний мир, но по мере психического развития они постепенно усваиваются сознанием и приобретают форму сознательных идей, которые затем лишаются своей первоначальной автономии и личного характера. Как известно, некоторые из древних богов стали в астрологии не более, чем описательными атрибутами (воинственный, веселый, мрачный, эротичный, логичный, безумный и т.д.)» (§49).
Позднее Юнг продолжает эти мысли (Там же.):
«Мы (европейцы) думаем, что можем уже себя поздравить с достижением максимальной ясности, воображая, что оставили всех этих фантазматических богов далеко позади. Но позади мы оставили лишь вербальные фантомы, а не психические факты, которые были ответственны за рождение этих богов. Нами все еще владеют автономные психические содержания, как когда они были Олимпийскими богами. Сегодня они называется фобиями, навязчивыми идеями и т.д., одним словом, невротическими симптомами. Боги стали болезнями, Зевс больше не правит Олимпом, но „отвечает» за солнечное сплетение, поставляя любопытные экземпляры в приемную врача, или за нарушение мозговых функций политиков и журналистов, которые нечаянно распространяют психические эпидемии по миру» (§54). Этот процесс «запустения небес» не означает, что архетипические персонажи полностью исчезли, а лишь то, что больше невозможно проецировать их на манер древних.
Как и инстинкты, архетипы могут только подавляться. Будучи бессознательными глубинными силами индивидуума, они могут легко проецироваться на все, что кажется «величественным», что удовлетворяет нашу потребность в вере — в сегодняшнем мире это скорее философия и идеология, чем традиционные религии. Юнг признавал необходимость решения этой фундаментальной потребности, но не доверял современным ответам, считая их слишком концептуальными и рационалистическими. Архетипы пытаются заменить собой религию, но обрекают человека на эфемерное и невротическое существование, — невротическое, потому что, приобретая в действительности функции религии, не признают этого, а эфемерное, потому что им не хватает символической экспрессивности или, как упоминалось выше, архетипического резонанса.
Юнга обвиняли в реакционности из-за этих идей, но на самом деле он был противником позитивизма и противником академизма. Не имея никаких иллюзий по поводу господствующих в обществе взглядов на жизнь, Юнг верил в возможность углубления психологического самосознания и ответственности личности. Юнгианская точка зрения, далекая от простого реакционного отрицания современных идеологий, дает нам шанс исправить навязанные нам психологические установки.
В «Архетипах коллективного бессознательного» (Collected Works, vol. 9, §22) Юнг критикует абстрактный и концептуальный характер Протестантской теологии, а также очевидную скудность ее символизма по сравнению с Католицизмом. Диагноз поставленный Юнгом, имеет много общего с работами Макса Вебера, который анализировал процесс «разочарования в иллюзиях» в современном миpe и считал Протестантизм главным выражением этого процесса. Разрушение старого символического и волшебного мира настолько же радикально в своей области, как трансформация либидо из бессознательного автономного процесса в контролируемое и обдуманное намерение. Наш современный капиталистический и технократический мир, продукт рационализма, вовсе не находится вне досягаемости первобытных архетипических сил. Буйство язычества в самом сильном виде вернулось в форме фашизма на родину Лютера, полностью очищенную к тому времени от религиозности, от персонифицированных образов, так что общество было совершенно не готово к столкновению с архетипическим переживаниями. А в Италии фашизм не получил такого влияния из-за сохранения магических верований, католических ритуалов и культа святых, что поддерживало связь суровой действительности с хтоническим языческим миром. Часто слишком поздно прогрессивные мыслители проявляли интерес к мифологическим и психологическим аспектам политических движений. Не сразу стало понятно, что фашизм смог мобилизовать не только тех, кто искал материальную выгоду, но и большую часть населения, оставленную без каких-либо мифов. На эту эволюцию указывается во многих последних исторических работах по фашизму и национал-социализму (Я ссылаюсь на работу Renza de Felice и George L. Moss.), где глубоко проанализированы символические и ритуальные элементы фашистского движения (и их отличие от абстрактной доктрины), и где подчеркнута харизматическая и объединяющая функция идеологии, персонифицированной в лидере.
Эволюция такого типа исторического анализа представляет большой интерес для психологов. По окончанию Второй Мировой войны исследования фашизма были более схематичными, менее психологичными и более склонным к осуждению фашизма через противопоставление победившим идеологиям — либерально-капиталистической и марксистской. Такой подход, в котором наблюдатель помещает себя «снаружи» изучаемого явления (используя политические категории и игнорируя психологические аспекты) — напоминает Евроцентризм, присущий первым этнологическим следованиям прошлого века. В тот период европейская культура сама только вступила в новую эпоху, но уже относилась к древним и языческим культурам как к чему-то инопланетному. Однако, сегодня этнология признает, что в нас все еще присутствует много аспектов архаического, магического и языческого человека, и мы научились узнавать эти следы. Наша коллективная система психических защит виновата в том, что мы только начали выпутываться из того, что сперва казалось необъяснимым, и требуется время, чтобы увидеть, как эти вещи существуют в нас самих.
Подобным образом, понадобилось время, чтобы осознать, что фашизм в качестве психической предрасположенности есть во всех нас, и это осознание стало возможно только на расстоянии между нами и историческим фашизмом. Со времен Второй Мировой войны диктатуры, чем-то похожие на фашизм, больше не пытаются мобилизовать массы, и наоборот демобилизуют их, как это видно в их отказе от фашистских ритуалов и символизма, так широко эксплуатируемых Гитлером. С точки зрения современной историографии Южно-американские авторитарные режимы, Испания при Франко и т.д. — являются реакционными и консервативными, но не истинно фашистскими. Используя нашу собственную терминологию, можно сказать, что диктаторам и фашистским движениям не удалось (или они не пытались) ни заполнить собой архетипический вакуум современного общества, ни использовать его для распространения своих лозунгов.
Эта способность актуализировать неудовлетворенные архетипические потребности — все еще почти исключительно достояние исторического фашизма и его антибуржуазных предшественников. В качестве альтернативы «разочарованности» современного общества, на которой еще играют левые движения, фашизм смог обеспечить гипнотическое притяжение героических ролей — тех немногих людей, которым еще верили, и по которым большинство истосковалось. Следует отметить, что героизм, представленный историческим фашизмом, был так подчинен потребностям существенно модернизированных европейских наций, что результатом стало извращение, или даже отрицание первоначального героического духа. Таким образом, вне зависимости от национального интереса была предотвращена возможность «героической» деструкции Германии Гитлером. Фашистское движение фактически стремилось к конкретным результатам в области своей специфической концепции национального интереса, следуя позитивизму, не соответствующему духу традиционной героической этики, которая обычно не ориентирует на достижении конкретных результатов. Именно в этой этике представлена архетипическая героическая реальность, а не в утилитаризме, который впоследствии ее вытеснил.
Помимо системы власти в стране, фашизм не смог так искусственно распространить героический дух, чтобы он охватил массы. В 1936 г. накануне войны, Йохан Хейзинга отмечал, что фашизм пытается пропагандировать уважение к званию «героя», но при этом снизить его планку для простоты управления массами. Обычно это звание предназначалось для исключительных фигур и присваивалось только посмертно (J.Huizinga. In the shadow of tomorrow. London: Heinemann, 1936.). Как отмечает Хейзинга в своей работе «В тени завтрашнего дня», понятие «героя» претерпело «шокирующее изменение, что лишило его более глубокого значения». Категория «героя», всегда связанная с чем-то личностным и исключительным, постепенно обесценилась.
Фашистские движения эксплуатировали потенциальную потребность в героизме, чтобы пополнить свои ряды, обещая приключения и возможности для продвижения. Однако, корыстные мотивы не следует переоценивать, так как набор новобранцев стал иррациональным во многих отношениях, привлекались даже те, кто ничего не хотел достичь, только все разрушить, — фашизм притягивал тех, кого влекло не к накоплению, а к саморазрушению. Этот аспект, как упоминалось выше, усилился во время заката фашизма.
С появлением и крахом фашизма ускорилось окончательное устранение позитивного героического духа. Было бы правильнее сказать, что отрицание есть нечто присущее самой природе фашизма с его галереей деструктивных героев, окруженных черепами и символами смерти.
Таким образом, есть более весомое подтверждение тому, что отмечалось в нашем рассуждении о дуэли — за последнее время исчезла возможность для индивидуальной борьбы (в чистом виде, как у Одиссея), сопряженной с риском и ответственностью и способной создать свои собственные правила и план действий. Попытки оживить героический опыт сталкиваются с культурным анахронизмом, с тем, что поведение носит менее героический характер, чем у примитивных людей, или опускается на уровень стадного, и все это благодаря тому, что эти движения больше не могут отсылать важные конфликты к сфере личной ответственности индивидуума, из-за своей сложности и взаимосвязанности разных сторон. Истинно героическое чувство не допускает подчинения коллективным нормам (хотя эти нормы существовали в каждом историческом периоде) и также не принимает рациональных целей и методов. В результате героический порыв подавляется коллективным, утрачивается и тонет в болоте антигероической предсказуемости, где уделом индивидуальности остается лишь иррационализм или асоциальное повеление.
Традиционный героизм подавляется или примитивно и подсознательно удовлетворяется через опыт героя-разрушителя. Одиссеи выживают на уровне полетов в космос, но в реальности последние представляют собой сугубо рациональное коллективное мероприятие, которое не возможно персонифицировать, поскольку оно осуществляется с помощью машин. Нам не открыть уже других континентов, но можно легко разрушить уже известные. Поэтому неслучайно во многих политических триллерах, выражающих распространенные подсознательные фантазии, это разрушение изображается как затея или месть одиночки, охваченного разрушительным безумием.
Подавленный архетип будет вновь всплывать на поверхность в еще более иррациональном (из-за поляризованности в качестве антагониста эго, сознанию), более примитивном и схематичном виде, и в конечном итоге сольется с другими негативными силами — злом, деструктивностю и архетипом тени. Этот процесс похож на то, что произошло в нашей культуре, когда преувеличенное отрицание всего женского превратилось в описанную Жюлем Мишле охоту на ведьм и вышло из под контроля. Как уже упоминалось, подобная опасность есть и в отношении темы смерти, которая по многих критериям является самой подавляемой областью в наше время.
Неизбежность прорыва архетипа смерти в бесконтрольных и иррациональных формах несколько смягчается тем, что за последние годы смерть стала объектом культурологических и психологических исследований. Успех подобных книг и исследований позволяет нам снова увидеть, что простое упоминание этого архетипа вызывает эмоции. Публике нужны не столько специальные исследования, сколько шанс участвовать полностью в конфронтации типа борьбы со смертью и живого человеком, которая раньше обеспечивалась обрядами и ритуалами. Мистицизм и литургия фашизма, хотя и включали чисто политические аспекты, возрождали в модернизированной версии древний культ смерти.
Хотя и наивным, бессознательным и недифференцированным образом фашизм фактически представлял упущенный психологический элемент —иррациональность архетипических реальностей, подавляемых быстро продвигающейся рационалистической культурой. Такая оппозиционность культуре стала очевидна в Университете Саламанка 12 октября 1936 г. Лекция Мигеля де Унамуно была прервана группой франкистов, выкрикивающих: «Долой интеллектуалов! Да здравствует смерть!».
С разрушением фашизма, архетипические реальности, связанные со смертью и героизмом, стали проявляться в более ограниченном виде. Эти архетипические реальности, не появляясь больше в политических и культурных формах, язык которых позволял им выразиться, находят теперь бессознательный выход в виде отрицательного героя. Мир наркотиков, контрабанды оружия и терроризма стал преемником тех архетипических реальностей, которые когда-то были актуализированы фашизмом.
