Еще одно важное отличие нашего времени состоит в том, что уход за детьми во все возрастающей степени становится оплачиваемым занятием. Большинство родов проходит вне дома, и уже вскоре после этого большинство детей передается на попечение чужих людей, получающих за свой труд деньги. Их принимают на работу и увольняют на основе трудового договора. Нередко они имеют специальное образование, являются членами организаций, защищающих их интересы на рынке труда, работают в больших коллективах с большими группами детей. В наименьшей степени все вышеуказанное работает, если мы говорим о нянечке, в наибольшей – в условиях общеобразовательной школы. Чем старше дети, тем больше разделение труда среди тех, кто ими занимается. В самом начале воспитательного процесса уделяется много времени одному ребенку, к концу уделяется мало времени большой группе детей. Дети и подростки объединяются таким образом, чтобы получались группы одного возраста. Возможно, ровесникам действительно интереснее играть друг с другом. Однако в том, что касается источников разновозрастных моделей поведения, среда ровесников представляет собой не очень подходящий материал. Теряется возможность тянуться за старшими или заботиться о младших. В связи с этим на взрослых падает дополнительная нагрузка.
Мы отнюдь не считаем само собой разумеющимся, что родители являются лучшими воспитателями для своих детей, нежели оплачиваемые специалисты. После всего того, что Август Стриндберг, Зигмунд Фрейд и другие рассказали нам о темных закоулках человеческой души, было бы неразумно отрицать пользу дипломированных воспитателей. Но у них есть один важный недостаток: именно дети и подростки являются основой их существования в этом профессиональном качестве. Дети к тому же не могут быть включены в современный производственный цикл как рабочая сила, теперь это общепризнанный факт, их надо где-то содержать, чем-то занимать, изолировать от жизни взрослых. Это приводит к тому, что дети начинают играть очень важную роль в производственном цикле – но уже в качестве сырья. Вряд ли стоит удивляться тому, что отдельные представители этого «живого сырья» тоже это понимают. Хлопочет ли воспитатель ради меня, или я для него – это необходимое зло, позволяющее потом заняться настоящим делом?
Учителя и организации учителей больше не играют важной роли в общественной политической борьбе, как это было раньше принято в Скандинавии. Зато выросло их значение в качестве знатоков положения детей в нашем обществе, поскольку остальная часть взрослых все меньше контактирует с детьми. Однако тут есть свои проблемы. Во- первых, специализация и узкое разделение труда среди обучающего персонала приводит к тому, что они перестают воспринимать ребенка как индивидуальность. Учителя нередко стонут по поводу огромного количества учеников. Их так много, что они превращаются в безликую массу, мельтешащую перед глазами. Та же проблема стоит и перед учениками. Уже в детском саду персонал довольно часто сменяется, приходят студенты, проходящие практику. В младших классах ситуация несколько стабилизируется, а потом начинается предметная специализация, и количество учителей увеличивается. И учащиеся, и учителя с недоверием относятся к статистике, утверждающей, что в Норвегии в среднем на тринадцать учеников приходится по одному учителю (Кристи, 1981). У них складывается совершенно обратное впечатление. Разделение труда и специализация среди обучающего персонала приводит к тому, что и перед персоналом, и перед «живым сырьем» оказывается все возрастающее количество зеркал, каждое из которых дает свое отражение их личности.
В любом обществе есть много дурного. Но нельзя беспокоиться сразу обо всем, на это у людей просто не хватит сил. Поэтому необходимо сделать выбор. Тот же принцип господствует и в международных отношениях. Империалистическое государство объявляет войну сразу всем только в исключительном случае, обычно оно склонно выбирать себе основных врагов, и лучше всего — одного. То же самое происходит и с социальными проблемами. Если взяться за все сразу, невозможно будет мобилизовать силы общества, пробудить общественное негодование. Для решения социальных проблем необходима экономия сил. Много важных проблем, но мало избранных.
Но вот выбор сделан, а происходит он, понятное дело, путем промежуточных решений и мобилизационных процессов, как сознательных, так и бессознательных, и этот конечный результат во многом определяет моральную ориентацию общества. Идеологическую и политическую борьбу в значительной степени можно воспринимать как противоречия в свете того, что должно считать главной проблемой общества. Но в то же время есть и определенная граница выносливости общества относительно степени расхождения во мнениях. Слишком большой разрыв может представлять собой угрозу общественному порядку. Поэтому постепенно происходит консолидация внимания общества вокруг одной темы, которая практически единодушно объявляется серьезной общественной проблемой.
Необходимо также выбрать врага. Идеальный враг должен соответствовать определенным требованиям. Ниже мы даем семь важнейших его признаков:
1. Власть заключается в том, чтобы всегда добиваться своего вне зависимости от желаний других. Самое первое и нередко самое тяжелое сражение завязывается по поводу определения сущности врага. Социальная проблема — это та проблема, которую люди воспринимают как социальную. Однако далеко не все мнения принимаются в расчет. Только те проблемы, на борьбу с которыми поднимаются обладающие властью и правом голоса группы общества, становятся официальными социальными проблемами. Главным здесь является то, что выбранная социальная проблема не может угрожать интересам властных центров общества. Определение социальной проблемы не должно никоим образом повредить или просто доставлять неприятности промышленности, сильным профсоюзам, важным профессиональным группам или географическим регионам. Определение социальной проблемы также не должно затрагивать интеллектуальную элиту. Нельзя называть врагом того, кого может поддержать влиятельная общественная группа, которая начнет выдвигать протест против такого определения социальной проблемы. Главной криминально-политической проблемой прошлого столетия считались женщины, убивавшие своих новорожденных детей. Но не мужчины, бросавшие беременных женщин в безвыходном положении. И не социальные проблемы, бывшие причиной того, что мужчины не могли жениться, а женщины — самостоятельно вырастить ребенка (Фрюкман, 1977, Нильсен, 1980).
2. Враг должен выглядеть опасным, лучше всего чудовищным, бесчеловечным. Нередко такими представляются все враги, но бывает, что это касается только лидеров, совратителей. Иногда враг считается опасным для всех, в других случаях — когда речь идет об ограниченных социальных проблемах — он представляет опасность только для самого себя. Невозможно вести войну хладнокровно, на аналитическом уровне. Важный элемент борьбы — общественное негодование. Практически всегда предвоенная пропаганда наполнена преувеличениями и картинами ужасов, и чем страшнее война, тем шире их применение. В идеале хорошо бы выделить группу индивидов, воплощающих в себе самые худшие качества образа врага. Такая однородная группа с одинаковыми свойствами и становится представителем архетипа зла.
3. Несущие ответственность за борьбу с врагом должны чувствовать себя уверенно. Всякая критика откладывается до победы. Их нельзя трогать, иначе они не смогут собрать народ для борьбы. Они нуждаются в полном доверии, даже если слегка переусердствуют и прибегнут к некоторым преувеличениям, как в описании врага, так и по поводу характера проблемы. Врага необходимо представить настолько сильным, чтобы это оправдывало предоставление властям чрезвычайных полномочий. Одним из способов обеспечить подобную неприкосновенность в военное время является частичная отмена действия обычных механизмов контроля, препятствующих злоупотреблению властью. Другим средством является то, что те, кто ведут военные действия, в значительной степени сами определяют, что является победой, а что поражением. В военное время цензура мешает гражданам адекватно оценивать ход военных действий. То же самое можно наблюдать и в официальных сводках, освещающих борьбу против какой-либо социальной проблемы. Простым гражданам бывает довольно трудно судить об успехе или неуспехе. А несанкционированные свыше комментарии о войне могут сыграть на руку врагу. Чем более ожесточенной становится борьба, тем меньше становится внутренних дискуссий о ее целях и средствах.
4. Удобный враг — это тот, кто никогда не умирает. Генералы стремятся к победам, но далеко не всегда — к миру. Если потери войны не особенно велики, лучше всего постоянно поддерживать теплящийся огонь войны и по мере сил отдалять полную капитуляцию противника. В стратегическом плане это осуществляется следующим образом: постоянно сообщается о военных успехах и небольших победах, но враг настолько могуществен и хитер, что опасность для отечества по-прежнему сохраняется. Чтобы добиться еще больших успехов в войне, генералам необходимо добавить ресурсов в виде материальных средств и чрезвычайных полномочий.
5. Чтобы народ как можно меньше вмешивался в ведение военных действий, образ врага должен быть максимально расплывчатым, чтобы было не разобрать, становится ли он сильнее или слабее. Враг тогда определяется таким образом, чтобы можно было по желанию включать или исключать из числа врагов какие-либо группы населения, которые имеют или могут иметь отношения с врагом. Образ идеального врага — достаточно четкий, чтобы с врагом можно было бороться, и достаточно внушительный, чтобы за его спиной могла спрятаться еще дюжина новых врагов. Идеальный враг постоянно терпит поражение, но никогда не исчезает.
6. Но неясность образа врага не должна переходить определенных пределов. Если мы хотим, чтобы внешний враг нес ответственность за внутренние проблемы, он должен обладать символическим значением и выступать как отрицание доброго и правильного. Чем ярче выражено символическое значение образа врага, тем легче приписывать ему и отбирать у него разные признаки.
7. Фантазия тоже не должна переходить определенных границ. Борьба с наркотиками никогда бы не обрела такого размаха и не велась бы с таким упорством, как мы обрисуем позже, если бы не было совершенно конкретных причин бояться некоторых химических веществ. В том, что говорят и пишут относительно опасности, порабощающего влияния наркотических веществ, их губительного воздействия на молодежь, — во всем этом есть доля правды. Нельзя совсем уж преуменьшать силу врага. Враг существует, его можно увидеть каждый день, хотя он и не обладает такой мощью и таким размахом, как утверждают генералы, да и действия его не отличаются той целеустремленностью и осмысленностью, какими представляются.
Нет такого врага, который мог бы удовлетворить всем этим требованиям. Мало кто из власть предержащих осознанно анализирует разных потенциальных врагов с целью выбрать самого подходящего, против которого можно собрать нацию. Но на самых разных уровнях общества, в ходе бесчисленных процессов выбор все равно осуществляется.
Трудно понять и тем более дать правильную оценку скандинавской политике борьбы с наркотиками, если рассматривать ее вне международного контекста. Превалирующая в Скандинавии постановка вопроса иногда оказывается навязанной извне. Еще чаще она является отражением тех событий и мнений, которые имеют место на международной арене и получают большее или меньшее развитие в пределах Скандинавии.
Когда более-менее известные члены нашего общества достигают пятидесяти-, шестидесяти- или семидесятилетнего рубежа, они нередко доводят до сведения средств массовой информации, что не желают никаких упоминаний по этому поводу. Это поставлено на поток. Чтобы избежать упоминаний о себе, надо заплатить небольшие деньги национальному телеграфному бюро, которое рассылает соответствующее сообщение всем газетам, радиостанциям и телеканалам. Многие уезжают куда-нибудь подальше, чтобы избежать празднования юбилея. В извещениях о смерти нередко прибавляют просьбу не присылать венков или к тому же сообщают, что погребение уже состоялось. Только попробуйте представить себе что-нибудь подобное во времена Кристиана IV, тело которого лежало в гробу в течение десяти месяцев, в то время как шли приготовления к погребальным торжествам, достойным такого великого правителя. Да, то были времена, когда властям приходилось издавать целый ряд специальных указов, чтобы не дать простому народу в своем желании почтить память усопшего короля перейти все границы (в том числе и границы своих финансовых возможностей). То, что произошло с отдельной человеческой жизнью, затронуло и жизнь религиозную, культурную и государственную, – пустое время съело праздники, Рождество теперь принадлежит торговым предприятиям, Пасха – бюро путешествий.
Эта книга не ставит своей целью объяснить причины такого развития событий. Нам хватит и простой констатации исчезновения ритуалов, что, по нашему мнению, является признаком далеко зашедшего индивидуализма, или, если выразить это по-другому, отсутствием коллективно переживаемых культурных форм. Отсутствие коллективных переживаний не имело бы особого значения, воспитывайся люди в рамках этих культурных форм, которые, пусть втайне, продолжали бы определять их жизнь. Но когда люди теряют связь со своими корнями, когда основанная на конкуренции экономическая система, так сказать, пожирает устаревшие формы культуры, ее создавшей, тогда появляются новые поколения граждан без культурного багажа, что делает их очень уязвимыми. Рудольф Штайнер предупреждал о возможности такого поворота событий еще в 1919 году. В 1982 году Томас Цие и Герберт Штубенраух констатировали, что пророчество Штайнера себя оправдало. Многие явления старой культуры утратили свою актуальность. Исчезло крестьянское общество, то же можно сказать о буржуазных нормах и ценностях.
Это означает свободу, освобождение, появление возможности выбора в таких областях, где раньше все определялось обычаем. Но это одновременно и тяжкое бремя. Отныне каждому новому молодому поколению приходится создавать свою собственную культурную базу. Однако это болезненный процесс. Говоря словами Томаса Цие и Герберта Штубенрауха:
«Это совсем не значит, что мы на деле стали «свободнее»! Культурное освобождение, скорее, способствует расширению границ воображаемого, того, о чем человек мечтает, к чему стремится, чего ждет от своей жизни. Однако способов осуществить все это больше не становится.
Благодаря освобождению от власти традиций появляется много новых возможностей, что, конечно, может обогатить жизнь. Новые возможности возникают из-за того, что личность человека больше не определяется его происхождением, так сказать, не наследуется, и содержание жизни не обязательно привязано к вехам биографии. Теперь с определением личности можно экспериментировать, менять ее, копировать с других и возвращаться назад. Мало того, что работа по сотворению собственной личности нелегка, она к тому же чревата серьезными проблемами. Можно сказать, что человек работает над проектом собственной жизни, а в случае неудачи вернуться к традиционным моделям уже не может».
Это и есть центральный пункт наших рассуждений, так что попробуем для верности сформулировать его по-другому: наше материальное благосостояние в значительной степени было создано благодаря экономической конкуренции, главная цель которой – личная выгода, в случае необходимости и за счет общественных интересов. В то же время сооруженные нами дома и технические приспособления нередко способствуют нашей изоляции от окружающих. Результатом всего этого стало основанное на конкуренции обособление человеческой жизни. Как подчеркивают те же Цие и Штубенраух (1982), привычные заявления о том, что молодежь отделяется от общества, не соответствуют действительности. Как раз молодежь очень любит бывать в публичных местах – на улице, в кино, в клубе или кафе. А люди старшего поколения уходят от общества, изолируют себя в своих квартирах, подальше от толпы. Ритуальные празднества могли бы выманить их на улицу. Но, потеряв содержание, праздник не может долго существовать. Атмосфера праздника возникает только среди людей, имеющих что-то общее между собой, праздник – объединяющее начало. Какое-то время традиция живет по привычке, а потом ее силы слабеют, симптомы болезни проявляются все явственнее, близкие больной стараются избегать постороннего внимания. Френес и Стафсенг формулируют это следующим образом:
«С исторической точки зрения, молодежная группа – отнюдь не новая форма частной жизни, а скорее одна из последних живых форм жизни общественной. Дети и подростки всегда тянулись к обществу себе подобных – и находили его – на рыночной площади, во дворе, занимаясь чем-нибудь вместе или с помощью друг друга. Частично их деятельность протекала среди взрослых или во взрослом коллективе. В результате произошедшего обособления человеческой жизни взрослые изолировали себя в своих домах, что привело к распаду существующей системы общественного пространства, а с ним и к исчезновению обеспечивавшегося этой системой социального и культурного контроля. Это повышает степень риска возникновения деструктивных тенденций, и на плечи маленькой семьи ложится обязанность в одиночку следить за своими собственными «обособленными» детьми, в то время как молодежная группа воспринимается как неприятный и непонятный конкурент. В такой до предела обособленной культуре, как норвежская, это проявляется более наглядно.
А вот, скажем, в средиземноморских странах общественная жизнь и ее функции сохранились в гораздо большей степени. И в этих условиях активная тайная жизнь молодежных групп значительно реже выливается в провокации по отношению к обычной повседневной жизни».
Публичное пространство в Скандинавии гораздо теснее, беднее и располагает меньшим количеством моделей ролевого поведения, и – что, возможно, самое важное – предоставляет своим членам меньше убежищ. Считается, что родителям следует время от времени отдыхать от своих детей. Детям и подросткам совершенно необходимо отдыхать от тех пут, которые накладываются на них в тесном, обособленном пространстве семьи, где доминируют взрослые. Детство и юность – это время экспериментов. Вот только места для таких экспериментов в Скандинавии маловато.
Общественные стандарты влияют на всех, в том числе и на тех, кто не хочет поддаваться их влиянию, поскольку эти последние выстраивают свою жизнь как противовес стандарту. Энергия расходуется на то, чтобы порвать со стандартом и установить свой, противоположный. Но если стандартов нет, или же они слишком расплывчатые, или откровенно бессодержательные, пустые, тогда на плечи каждого нового поколения ложится задача сформировать свои собственные стандарты и посредством этого понять, кто же ты на самом деле. Всплеск популярности карнавалов в Дании и Норвегии вполне можно истолковать как коллективную попытку поиска новых форм празднества. Расплывчатые формы и стандарты создают ситуацию свободы, но в то же время и несвободы, поскольку никто не может существовать без стандартов. Говоря опять словами Цие и Штубенрауха (1982, с. 31):
«Пока в обществе не будет создано новых возможностей и новых форм закрепления смыслов, указания на эти смыслы будут существовать только в рамках изолированной, обособленной частной жизни… Следствием этого прежде всего можно назвать увеличение значения субъективного».
Конечно, каждое новое поколение граждан, вступающее в общество, сталкивалось с определенными трудностями. Против них была инерция старых стандартов, так же как и люди, уже нашедшие свое место. Мы не знаем, можно ли считать наше время в сумме более конфликтным и трудным, чем прежние эпохи. Но в любом случае мы уверенно утверждаем, что в наше время стало исключительно сложной задачей понять, кем ты на самом деле являешься.
Нет никакого руководства или образцов для подражания, как во времена веры в рай и ад. Большинство взрослых самоустранилось от общения с молодежной средой, замкнулось в себе, в своем доме. Оставшиеся получают деньги за то, что общаются с молодежью. И одновременно навязчиво звучит тема, ставшая темой этой главы: наша молодежь запрограммирована на то, чтобы использовать время, а также на то, что оплачиваемая работа – единственный способ это сделать. В то же время молодежь поставлена в такую ситуацию, где форма представлений о времени претерпела серьезные изменения, и где многие никогда не смогут заполнить это время оплачиваемой работой. Мы возьмем на себя смелость сказать, что цифровое «электронное» время само является своего рода символом этих бесконечных открытых возможностей, бесконечных линий, которые безостановочно стремятся в неизведанное. Наше время способствует возникновению тревожности, в отличие от времени циклического с его успокоительными повторами и ритуалами. Молодые люди, освобожденные от необходимости следовать традиционным культурным моделям, а также во многом и от необходимости зарабатывать себе на жизнь, поставлены перед требованием выяснить, кем они на самом деле являются или кем рискуют стать.
В сложившейся ситуации именно проблема наркотиков стала центральной темой при обсуждении молодежных вопросов в Дании, Норвегии и Швеции и в некоторой степени в Финляндии. Перед молодежью, находящейся в поисках себя, ставят еще одно зеркало. Скоро и мы пройдем сквозь это зеркало. Только сделаем небольшой крюк.
Существует один важный аргумент против разграничения наркотиков по степени их опасности. Он состоит в том, что потребление одного вида наркотиков провоцирует потребление другого. Происходит переход к более сильным наркотикам. По-шведски это называется «гипотеза внедрения». По-немецки — «гипотеза переключения» (Umsteighypotesen). Если употребление легких наркотиков ведет к переходу на тяжелые, выходит, что на практике все наркотики оказываются одинаково опасными, и со всеми надо бороться одинаково упорно.
Для объяснения механизма перехода от одного наркотика к другому обыкновенно приводятся два типа рассуждений. Первый касается собственно самого факта переживания наркотического опьянения: у человека, испытавшего воздействие конопли, возникает желание повторить подобные ощущения, но в более сильной форме. Появляется искушение попробовать, например, ЛСД. Или же у человека появляется желание испытать другие виды наркотического опьянения, и тогда он обращается к морфину или героину. Другой тип рассуждения опирается на социологический аспект. Легкие наркотики употребляются в той же среде, где распространены и тяжелые наркотики. Потребляя легкие наркотики, человек начинает контактировать с людьми, которые с большей степенью вероятности, чем люди нормального окружения, могут употреблять тяжелые наркотики. Тем самым появляется опасность социальной заразы, того, что человек начнет сам употреблять тяжелые наркотики.
Подобные рассуждения, в принципе, соответствуют истине. Исследователи в области здравоохранения доказали, что на здоровье населения во многом влияет сам стиль жизни. Самыми здоровыми среди скандинавов признаны адвентисты (Хьорт и Волер, 1981). Они не употребляют ни алкоголя, ни табака, ни кофе, ни чая. Они также не прикасаются к целому ряду продуктов питания. Они доживают до глубокой старости, сохранив отменное здоровье.
На другом полюсе находятся те, кто ни в чем себе не отказывают. Они едят, пьют и курят без каких-либо ограничений, становятся обузой для себя и окружающих. Некоторые социальные реформаторы даже высказывают мнение, что такие люди сами должны оплачивать свои медицинские счета, раз уж сами навлекли на себя болезни. Наркоманов можно рассматривать как особую подгруппу в этом большом обществе саморазрушителей.
Таким образом, становится возможным рассмотреть вопрос перехода от более слабых наркотиков к более сильным в разных аспектах. На самом деле, это вопрос стиля жизни. Следовательно, существует много факторов, обусловливающих возникновение наркомании. А если точнее, сопровождающихся наркоманией.
Одной из важнейших примет будущих потребителей конопли можно считать курение табака. Конопля почти всегда потребляется посредством курения. Для этого необходимо хотя бы уметь курить, иначе придется столкнуться с дополнительными трудностями. Важно также уметь наслаждаться курением, для начала — курением табака. Приготовления. Свертывание самокрутки. Теперь зажечь. Первая затяжка. Вдох. Тихое наслаждение. Медленное выдыхание дыма. Если курение табака доставляет удовольствие, значит, уже создана платформа для дальнейшего перехода к курению веществ более сильного действия. Естественно, эта мысль не является новой. Каплан в своей работе (1971, с. 233) приводит цитату из исследования 1912 года: «Существует тесная связь между употреблением табака, особенно в виде сигарет, употреблением алкоголя и опиума… Употребление морфина является естественным последствием употребления табака. Сигареты, алкоголь, опиум — вот логическая схема обычного развития». Другой основной приметой будущих наркоманов является употребление алкоголя. Универсальный наркотик Скандинавии называется алкоголь. Все, принимающие запрещенные наркотики, сначала употребляли алкоголь, и подавляющее большинство продолжают делать это и сейчас. Именно опыт алкогольного потребления учит радостям и горестям опьянения. Как и в случае с табаком, человек проходит целый процесс обучения. Мало кому алкоголь нравится с первого раза. Это относится и к вкусу, и к воздействию. Тут, как и при приеме наркотиков, необходима тренировка. Бутылка, ожидание радости, правильное время и правильная компания — вечером, в кругу друзей, — первый тост или первый глоток, тепло, разливающееся в груди и в обществе, расширение границ дозволенного, милые глупости и чудачества. Нередко большее воздействие оказывает не сам алкоголь, а вера в алкоголь. Вера способствует возникновению опьянения и раскрепощает. Кто-то так сильно привязывается к алкоголю, что ему больше ничего и не требуется. Исследования американских солдат во Вьетнаме показали, что запойные пьяницы в большей степени, нежели другие, избегали прочих наркотиков. Большинство запойных пьяниц в Скандинавии также в основном хранят верность алкоголю.
Посмотрим с другой стороны. До того, как обратиться к наркотикам, наркоманы пили и курили. Тем не менее, только незначительная часть тех, кто курит и пьет, употребляет наркотики. Говоря умным языком статистики, курение и пьянство свидетельствуют о негативной предрасположенности. Если бы курение и распитие алкоголя не было так широко распространено, все можно было бы истолковать по-другому. Чем более редкими были бы случаи курения и пьянства, тем проще было бы считать эти привычки непосредственными предпосылками наркомании. Если бы можно было путем общественных кампаний и запретов снизить количество курящих и пьющих, скажем, до 5%, тогда появилась бы возможность выявить непосредственную связь между этими отклонениями и другими — например, употреблением конопли или героина. Те немногочисленные курильщики и пьяницы, которые не поддались давлению общества, принадлежали бы к тому же типу, который способен противостоять любому давлению соответствующего рода. Они все равно не стали бы ходить в церковь, даже если бы власти наложили такой запрет. Это отклонение не смогло бы стать частью их отклоняющегося стиля жизни. Но в гораздо большей степени, чем другие, они склонны потреблять все большее количество запрещенных веществ.
То, что гипотеза перехода от одних наркотиков к другим имеет своим источником традиционную культуру, становится особенно наглядным при изучении предыстории контроля. Бруун и др. (1975) показывают, как целый ряд развивающихся стран противостоял криминализации конопли из-за опасений, что в этом случае ей на смену придет алкоголь. Так было, например, в Мексике и в Тунисе, где существовала система, контролирующая оборот конопли, и где боялись, что алкоголь заменит коноплю. В то же время бросается в глаза, что на начальной стадии войны с производными конопли гипотеза перехода особенно не использовалась. Тогда было распространено мнение о провоцирующих насилие свойствах конопли, что и вызвало требования ее криминализации. Только позднее, когда накопилось больше сведений о действии этого наркотика и стало ясно, что описанные ранее опасности сильно преувеличены, только тогда гипотеза перехода по-настоящему заняла место ведущего аргумента против конопли. Еще позже основным обвинением против конопли стало утверждение, что потребление наркотика ведет к пассивности.
Главным действующим лицом, приложившим максимум усилий для криминализации конопли, был глава Комиссии США по наркотикам Гарри Энслинджер. В 1938 году он сказал:
«Этот наркотик (марихуана) и у нас сохраняет верность традициям другой части земного шара. Ранее его употребление связывалось с убийствами, нападениями на людей, изнасилованиями, психической деморализацией и утратой мыслительных способностей в целом. …Наши документы (архивы Бюро) свидетельствуют о том, что потребление марихуаны тесно связано с душевными болезнями и преступностью. Поэтому в глазах полиции этот наркотик является более опасным, нежели героин или кокаин».
Наркотик считался опасным сам по себе, но его употребление не вело к употреблению других наркотиков. На одном из заседаний Сената годом ранее Энслинджер прямо заявил об этом.
Сенатор Дингель: «Я хотел бы узнать, переходят ли зависимые от марихуаны наркоманы к героину?»
Энслинджер: «Нет, во всяком случае я никогда о таком не слышал. Я считаю, что эти наркотики относятся к разным классам. Никто не начинает употреблять героин только потому, что ранее приобрел зависимость от марихуаны» (Каплан, 1971, с. 233).
Но к 1951 году взгляды Энслинджера изменились. Каплан (1971, с. 234) приводит цитату из интервью «U.S. News & World Report»:
Интервьюер: «Может ли марихуана создать привычку? Является ли она такой же опасной, как другие наркотики?»
Энслинджер: «Марихуана может создать привычку, но не вызывает зависимости. Ее опасность состоит в том, что она способствует возникновению потребности в более сильных ощущениях. Такие ощущения дают только наркотики, вызывающие зависимость».
Мы полагаем, что на основании всего вышесказанного становится очевидным: истинность гипотезы перехода от марихуаны к героину в действительности нельзя проверить раз и навсегда и для всех случаев. При наличии строгих запретов, когда употребление наркотиков происходит редко, случаев перехода от употребления запрещенных веществ одного типа к другому будет сравнительно больше. Чем более успешной является борьба с наркотиками, тем чаще случаи перехода. Но если употребление наркотиков довольно широко распространено, число тех, кто перейдет от более популярного наркотика к менее популярному, будет сравнительно невелико, хотя подавляющее большинство употребляющих редкий наркотик обладает опытом употребления распространенного.
В этом контексте становятся более понятными выводы, в частности, английского Вутонского комитета, который в 1968 году пришел к следующему заключению: «Связь между употреблением конопли и героина представляется нам не соответствующей действительности, утверждения о такой связи слабо подкреплены доказательствами» (Зэкьюн и Хенсман, 1981, с. 98). Или, если привлечь опыт австрийцев (Фальк, 1980, с. 84):
«Как ни парадоксально это звучит, но можно почти с полной уверенностью предсказать, что человек, курящий гашиш, никогда в жизни не попробует героин. Только в том случае, когда уже известно, что человек употребляет героин, можно с достаточной уверенностью предположить, что этот человек раньше курил гашиш». При рассмотрении традиционно-культурного аспекта проблемы становится заметным и другой аспект: если степень актуальности гипотезы перехода зависит от стиля жизни, при излишней концентрации внимания на наркотиках самое важное теряется из поля зрения. Если мы видим неопрятно одетого школьника, в учебное время слоняющегося по улицам с сигаретой в зубах и бутылкой пива в руке, такое зрелище гораздо яснее сигнализирует о соответствующем стиле жизни, чем вид школьника, который на пару с лучшим другом экспериментирует с коноплей после уроков, запершись в своей комнате. Налицо опасность, которую представляет собой гипотеза перехода в руках борцов с наркотиками. Они направляют внимание общества на ложную цель. Хорошо, что наш мальчик только пьет, вздыхают родители, относя сына в постель.
Конечно, мы не хозяева в своем доме. Войну с наркотиками мы переняли у США, и как всегда Норвегия стала самым прилежным учеником в классе. Если в США сменится курс, изменится и ситуация в Норвегии. Возрастает также и политический вес Европы. Нидерланды с завидным постоянством проводят курс, отличающийся от общеевропейского. Сначала они испытывали мощный политический прессинг, в особенности со стороны Швеции и Германии; теперь же все чаще к ним в гости наезжают делегации из других стран, желающие поближе познакомиться с нидерландским опытом. Как могло случиться, что голландская молодежь отворачивается от гашиша в стране, где его можно свободно купить? Как действуют метадоновые автобусы? Почему все давным- давно не скатилось в пропасть, почему уровень наркомании не вырос до небес в стране, где предусмотрены такие мягкие штрафные санкции за тяжелые наркотики? И другие страны зашевелились. В Испании и Италии существуют довольно влиятельные организации, цель которых изменение господствующей антинаркотической политики. В Европарламенте не хватило буквально нескольких голосов для принятия предложения по радикальному пересмотру политики полного запрета. Администрация целого ряда крупных европейских городов выступила с инициативами в том же направлении. В Норвегии мы видим одну из самых суровых в Европе систем наказания за наркопреступления. В эту систему инвестировано так много всего — денег, должностей, зданий, теорий, чувств, уважения, — что, скорее всего, сопротивление реформам будет также велико. Но если изменятся условия в других странах, в конце концов это не может не повлиять и на нас. Будет труднее поддерживать существующую наркополитику Албании, если старые модели откажутся работать и одновременно откроются новые возможности.
Что мы можем сделать для того, чтобы подготовиться к такой ситуации? Особенно важными нам кажутся следующие правила подготовки. Во-первых, следует зорко наблюдать за тем, что происходит с наркополитикой за рубежом. Необходимо учитывать и правильно истолковывать происходящее не только в Европе, но и в Северной и Южной Америке. Необходимо составить по возможности полное представление о разногласиях во взглядах на наркотики, которые существуют в разных странах мира. Мы должны ознакомиться с разным образом мыслей и рассуждений, с тем, что правоохранительные органы и их критики думают о происходящем или о том, что может произойти в будущем. Так ли все происходит, как мы думаем, в странах, где практикуются иные формы контроля, чем у нас?
Будут ли обычные люди в индустриально развитых странах потреблять больше наркотиков, появись у них для этого больше возможностей, чем в настоящее время? Какие выводы мы можем сделать благодаря известному различию в потреблении наркотиков среди разных классов, полов, возрастов, профессий и национальностей?
Еще одно важное требование — создать в этой области терминологию, которая не была бы слишком категоричной. В настоящее время в Норвегии проводится жесткая политика запрета. Любые альтернативные предложения немедленно называются легализацией наркотиков. Логично предположить, что многие так и мыслят, в системе простых противопоставлений: либо что-то запрещено, либо разрешено — в значении свободного доступа. Однако в этой сфере нельзя мыслить простыми противопоставлениями. Речь идет не о том, чтобы открыть свободный доступ к наркотикам, а об обсуждении возможности введения более гибких форм контроля.
Здесь важнейшая роль отводится вопросу, какой именно должна быть система контроля, чтобы поддерживать уровень потребления наркотиков на максимально низком уровне, притом, чтобы издержки от системы контроля не превышали заранее установленного предела. Издержки от системы контроля выражаются в индивидуальных человеческих страданиях, количестве заключенных, уровне заболеваемости и смертности, или в количестве нелегально ввозимых товаров, которые на практике становятся даже дешевле, чем средства, продающиеся в аптеках.
Важное значение имеет также обсуждение этических проблем. Наказание — это зло, которое и задумывалось как таковое. Тюрьма — это намеренное причинение страданий. Это самая жесткая санкция, к которой может прибегнуть общество. В разное время страдания использовались в разных целях. В прошлом веке главной криминальной проблемой считались детоубийства. В 1945-1955 гг. во главу угла ставилась политическая преступность. К концу двадцатого столетия главной причиной применения официально разрешенного страдания стало употребление наркотиков.
Поэтому возникает насущная необходимость переоценки ценностей, обычно увязываемых с проблемой наркотиков. Здесь в особенности важно ответить на следующий вопрос: оправдано ли с моральной точки зрения применение принуждения и преднамеренных страданий, пусть даже из самых лучших побуждений — во имя сохранения здоровья населения? Есть ли предел тому, на что государство готово пойти, чтобы заставить население соответствовать общепринятому идеалу здорового образа жизни? Для ответа на этот вопрос можно привлечь конкретные научные исследования: очевидным примером оправдания издержек существующей антинаркотической политики служит смертность от наркотиков. Стоит ли заниматься прикидками, какой процент этих смертей относится к категории «несчастных случаев», а сколько вызвано отсутствием помощи наркоманам? Что будет, если сделать метадон более доступным?
Необходимо внимательно следить за развитием ситуации в соседних странах — что там происходит, какие выводы делаются из происходящего. Все это поможет накопить знания по нашему вопросу и изучить связанную с ним идеологию, что в свою очередь позволит нам избежать упрощенного мышления. Мы сможем выработать дифференцированные подходы, подразумевающие альтернативные формы контроля.
Бальвиг (1995) проводит интересный анализ между антинаркотической политикой, которая проводится на международном уровне, и антинаркотической политикой на местах. В основании международного контроля лежит иллюзия, считает ученый, что мы боремся с веществами, производимыми только в отдельных частях мира при определенных условиях. Но средства, обладающие эйфоризирующим эффектом, можно производить где угодно, на любой кухне, в любом саду. Далее Бальвиг пишет: «То, что мы сосредоточиваем свое внимание на гашише из Марокко, коке из Южной Америки и т.д., является и недальновидным, и бесперспективным. Нельзя забывать, что наркотики были, а главное, будут повсеместно распространенной проблемой, что бы против них не предпринималось.
В особенности это очевидно в свете современного технического прогресса и тех возможностей, которые предоставляются для развития производства вообще и производства синтетических наркотиков в частности. Следовательно, в общем и целом проблема наркотиков была и остается проблемой местного уровня». Исходя из этой предпосылки, Бальвиг рассматривает два примера местной антинаркотической политики. Он сравнивает ситуацию в двух довольно похожих коммунах в Дании. Обе коммуны преимущественно сельскохозяйственные, с небольшими городками, уровень безработицы в них также примерно одинаков (13-16%).
В одной из этих коммун — коммуне А — власти выработали определенный круг мероприятий с целью оказать необходимую помощь наркоманам и людям из группы риска. «В частности, недалеко от тех мест, где обычно собираются закоренелые наркоманы, было выделено специально предназначенное для них помещение. Там ежедневно находится социальный консультант, являющийся представителем администрации коммуны. Кроме того, наркоманам созданы условия для интересного проведения досуга. Для лиц с серьезной и, в особенности, «хронической» формой наркомании предлагается метадоновое лечение. Раздачей метадона занимается передвижная точка на колесах, штат которой состоит из медсестры, секретаря и консультанта по социальным вопросам. Целью этих мероприятий было установление по возможности тесных персональных отношений между врачами и службами социальной помощи с одной стороны, и наркоманами — с другой, в каком-то смысле на территории и на условиях самих наркоманов».
В коммуне В подобные меры не получили политической поддержки. Посчитали, что такие «искусственные» предложения приведут к тому, что наркоманы будут упорствовать в своей тяге к наркотикам. Председатель социального комитета придерживался другого мнения, но ему пришлось уйти.
Что получилось в итоге? Мы не станем настаивать, что результаты, приведенные в Таблице 14.5-1, — это истина в последней инстанции. Все еще может измениться. Новые попытки могут дать другие результаты. Но в качестве предварительного комментария хотим заметить, что опыт коммун А и В никак не свидетельствует о том, что коммуне А надо прекратить свои попытки.
Некоторые вещества из государственного списка преданы полной анафеме. Они не могут употребляться ни под каким видом. Даже медицинские аргументы не имеют силы, эти вещества находятся под абсолютным запретом. В качестве примера здесь можно привести производные каннабиса и героин. Большинство других веществ можно употреблять при наличии санкции медиков.
Таким образом, государство облегчило нам понимание различия между употреблением и злоупотреблением. Если употребление в любой форме запрещено, значит употребление и есть злоупотребление. Все употребляющие объявляются злоупотребляющими. Употребляющие наркотики становятся злоупотребляющими наркотиками, просто потому, что они употребляют наркотики. То же самое касается употребления без соответствующих медицинских санкций. За некоторыми исключениями, любое употребление является злоупотреблением.
Так же, как и в случае с понятием зависимости, нам не удалось получить дополнительной информации, объясняющей, чем отличается употребление от злоупотребления. С точки зрения закона, любой человек, употребляющий наркотики, злоупотребляет ими. Однако слово с корнем зло- звучит гораздо серьезнее. Встретиться со злоупотребляющим наркотиками будет пострашнее, чем с просто употребляющим их. Ярлык злоупотребления вызывает больше негативных эмоций, большую боевую готовность у общества.
Однако нет правил без исключений. Хороший пример тому — врачи, употребляющие наркотики. Давно известно, что как раз среди представителей этой группы, имеющей право на превращение злоупотребления в употребление путем санкционирования, уровень употребления гораздо выше, чем у населения в среднем. Пример эмпирического исследования наркомании среди врачей можно найти у Нимба (1975). Он исследовал 108 датских врачей, зарегистрированных Управлением здравоохранения Дании в качестве злоупотребляющих наркотиками. Согласно общепринятым определениям эти врачи не могут считаться злоупотребляющими наркотиками. Будучи врачами, они обладают правом узаконить свое потребление. Тем не менее, даже медицински санкционированное употребление может считаться злоупотреблением. В то же время данный пример может служить иллюстрацией той опасности, что представляет собой легкий доступ: алкоголь для барменов — это примерно то же самое, что лекарства для врачей. Кроме того, осведомленность о последствиях не является предохраняющим фактором. И это должно быть предупреждением для сторонников просветительских кампаний.
Существуют и прецеденты судебных исков, оспаривающих право врачей выписывать лекарства как себе, так и другим. В Финляндии несколько врачей получили приговор за назначение лекарства Долорекс, противоречащее медицинской этике. Долорекс официально не считается наркотиком, хотя в его состав входит метадон. Метадон долгое время был камнем преткновения во многих странах. Метадон — это производный от опиума препарат длительного действия, который неоднократно пытались применять для лечения героиновой наркомании. Потом такой метод лечения надолго попал под запрет. С медицинской точки зрения применение препарата стали считать бесполезным, с точки зрения наркотической политики — вредным, а с моральной точки зрения — заслуживающим порицания. Подобные взгляды по-прежнему преобладают. То, какое мнение сложилось о препарате, является решающим фактором при его классификации — называть его применение употреблением либо злоупотреблением метадоном. Полную параллель данной проблеме можно найти в области алкогольного вопроса.
Сторонники полной трезвости нередко придерживаются того мнения, что алкоголь должен быть запрещен, что его следует внести в список запрещенных веществ. И у них есть полные основания так считать, если принимать во внимание реальное сходство эффектов алкоголя с эффектами многих веществ, включенных в этот список. Сторонники трезвости, говоря об алкоголе, часто используют лишь слово «злоупотребление», а не потребление. Некоторые из не-трезвенников следуют их терминологии и, соответственно, пьют, испытывая угрызения совести. Более обычной практикой является использование ярлыка «злоупотребление» только в тех случаях, которые не соответствуют стандартам алкогольного поведения, приемлемого в данном кругу. Эти стандарты могут относиться к количеству потребляемого; злоупотребление здесь — это потребление больше х стаканов спиртных напитков во время одного распития. Стандарты могут касаться непосредственно самой ситуации распития; в этом случае злоупотреблением будет считаться распитие спиртных напитков на рабочем месте, или в присутствии маленьких детей, или наутро после праздника, чтобы прийти в нормальное состояние. Стандарты могут иметь в виду отдельных людей; злоупотребление — это когда пьют алкоголики. Или же при определении злоупотребления можно исходить из поведения пьющего. Употребление небольшого количества алкоголя, которое приводит к значительным отклонениям в поведении пьющего, может называться злоупотреблением, в то время как большое количество выпитого человеком с миролюбивым характером считается нормой. Нетрудно заметить, как такие различные определения усложняют борьбу с явлением. Благодаря им возникают неясности, сомнения, дискуссии. Невозможно создать единый фронт, поделить людей на тех, кто с нами или против нас.
В предисловии к первому изданию мы, в частности, написали следующее:
Эта книга обязана своим появлением нашей глубокой тревоге по поводу преобладающей в большинстве скандинавских стран точки зрения на проблему наркотиков, а также по поводу политики по борьбе с наркотиками, являющейся следствием такой точки зрения. Мы, как и многие наши коллеги, пытались предупредить о возможных последствиях существующего порядка вещей, но безуспешно. В известной степени это может объясняться тем, что в данном вопросе трудно отделить одну проблему от другой, и необходимо одновременно рассматривать целый комплекс проблем, дабы обеспечить правильное их понимание. В этой книге мы как раз и попытались провести такой комплексный анализ.
Осло/Стокгольм, октябрь 1984
Нильс Кристи, Кеттиль Бруун
Чарльз Хортон Кули напоминает нам, как удивительно то, что обычно считается само собой разумеющимся. Ведь мы, люди, без особых усилий узнаем себя в героях классической литературы: нам понятны и греческие драмы, и саги, и шекспировские описания снов в летнюю ночь, вне зависимости от того, где и в какое время мы живем.
«Лучшим доказательством изначального сходства человеческой натуры является то, насколько легко и просто удается современному человеку почувствовать себя дома при чтении литературы, относящейся к самым удаленным и непохожим на его время эпохам исторического развития. Будь то поэмы Гомера, «Песнь о Нибелунгах», древнееврейские писания, легенды индейских народов, описания жизни иммигрантов, солдат, моряков, преступников или бродяг, чем глубже исследуется жизнь отдельного человека, тем явственнее проступают общие черты».
Так говорит Кули в своей книге под названием Social organization – a study of a larger mind (1922) – «Социальная организация – исследование общественного сознания». Сознание – это такое древнее понятие, что оно невольно сбивает нас с толку. Кули объясняет наше понимание других эпох тем, что основополагающие условия воспитания человека мало изменились с доисторических времен:
«Важнейшие арены, на которых проявляется близкое общение и сотрудничество, – это семья, компания товарищей по играм и общество взрослых соседей. Эти группы являются практически универсальными. Они существовали во все времена и на каждой стадии развития человечества. Они являются основной базой, определяющей общность человеческой натуры и идеалов… Подобные формы общения – это своего рода детский сад для воспитания человеческой натуры, и нет никаких оснований считать, что где-нибудь когда-нибудь это было иначе».
Кули называет такие группы первичными. Первичными они являются потому, что дают индивиду первый и наиболее полный опыт общественной жизни, а также потому, что не склонны к значительным изменениям в отличие от более сложных форм общественной жизни. Общение в рамках этих групп можно считать источником, из которого вытекают все остальные формы общения. Кули цитирует де Токвиля, который писал: «Республики и монархии создаются людьми, в то время как коммуны (то есть первичные группы по Кули) кажутся вышедшими прямо из руци Божией» («Демократия в Америке», том 1, гл. 5).
Если это так, тогда эти первичные группы имеют первостепенное значение в деле изучения предпосылок сотворения современного человека. Изменилось ли что-нибудь по сравнению с предыдущими эпохами? Узнaют ли себя будущие поколения в галерее персонажей саг или героев Гомера? Существуют ли по-прежнему первичные группы?
В общем и целом ответом на этот вопрос будет, конечно же, да. Мало что изменилось с тех пор, как Сократ жаловался на молодежь. Основные предпосылки того, что мы вырастем людьми, сохранились. Однако не стоит поддаваться гипнозу этого громкого да и упускать из виду некоторые нюансы в современной картине общества. Нагрузка на первичные группы, участвующие в творении человеческой личности, значительно выросла по сравнению с предшествующими эпохами. Современные дети растут в таких условиях, которые в отдельных своих моментах резко отличаются от тех, что существовали еще в первой половине двадцатого столетия. Вот два ключевых слова для описания этих новых предпосылок:
– ограничение количества моделей для подражания,
– односторонняя коммуникация.
Рука об руку с гипотезой о рабской зависимости идет представление о том, что наркотики поражают всех. Связь между ними очевидна. Если уж наркотики обладают такой фантастической властью, логично предположить, что в их ловушку может попасть кто угодно. Согласно этому представлению, наркоман изначально — совершенно обычный человек, но вот несчастный случай сталкивает его с наркотиками, он поддается искушению, становится пленником и разрушается наркотиком.
Но если гипотеза о рабской зависимости не совсем соответствует действительности, это подрывает и гипотезу о том, что наркотики поражают всех. Короче говоря: наркотики поражают не всех. Среди тех, кто пробует наркотики, происходит довольно серьезное распределение.
Во-первых: большинство завязывает. Многим приходит в голову мысль попробовать наркотики один раз или в течение одного или несколько коротких периодов. Но потом они оставляют это дело, находят другие интересы, например, любимого человека, детей или веру в Бога. В наркоманских группах всегда хватает людей, но это не одни и те же люди.
«Текучка кадров» в наркосреде довольно велика. Кто-то переезжает в другое место, кто-то покидает группу, по большей части из-за того, что переходит к общепринятому стилю жизни. Если бы наркотики вызывали рабскую зависимость — это касается и наркотиков, принимаемых путем инъекций, — значительная доля населения Скандинавии сейчас сидела бы на игле. Мало кому удалось создать более яркое описание радостей от наркотиков — и опасности быть пойманным в сети этих радостей, но также и возможности освободиться, — чем это сделал Олоф Лагеркранц в своей автобиографии «Мой первый круг» (1983).
Во-вторых: не все становятся наркоманами, поскольку то вещество, в зависимости от которого они находятся, не считается наркотиком или же не привлекает внимания общественности, хотя по всем формальным признакам эту зависимость можно классифицировать как наркоманию. Активные потребители алкоголя, кофеина, теина и никотина, как мы уже видели, по большей части исключаются из этой категории. Так же не может не удивлять, насколько отдельные виды наркомании игнорируются общественностью. Здесь мы прежде всего имеем в виду злоупотребляющих лекарственными средствами. Объем медицински неоправданного употребления барбитуратов и подобных им препаратов весьма велик. Потребление осуществляется в различных формах — от редких просьб одолжить снотворное или болеутоляющее лекарство у родственников или друзей до систематического потребления крупных доз препарата, обеспечиваемого при помощи заемов, нелегальной покупки, обращения к нескольким врачам одновременно или, например, среди врачей — выписывания рецептов себе.
В остатке — небольшая группа наркоманов, против которых общество и обращает основную мощь своего удара. Если вкратце охарактеризовать эту группу, получится следующее:
Они молоды.
Они двоечники.
Они обладают низким социальным статусом.
Они живут в городах.
Кому-то этот перечень покажется знакомым. Такие характеристики мы выделили у группы зарегистрированных правонарушителей в Скандинавии. Впрочем, с одним исключением — зарегистрированные правонарушители обычно мужчины. Среди наркоманов подавляющее большинство составляют женщины.
Клеймо неудачника сопутствует этим людям, о чем свидетельствует и образование, и опыт работы, — такими предстают они на страницах многочисленных исследований. Ваглум (1979) поставил своей задачей рассмотреть восемь скандинавских исследований, проведенных среди пациентов специализированных лечебниц. Полученные результаты во многом совпали с его собственными выкладками, основывающимися на исследовании 100 пациентов. Приведем цитату из его статьи, относящуюся к школе и к работе (с. 64-65):
«47 не завершили обучение в народной или средней школе, у 44 за плечами — только законченная средняя школа или ремесленная школа плюс девятиклассное образование. Согласно исследованию Отдела быстрого реагирования, 53% не закончили среднюю школу, по исследованию Воля — 68%, по исследованию Й.Станга с сотрудниками — 62%, Хольстена — 36%.
Только 9 из опрошенных пациентов не сталкивались с какими-то особыми трудностями в процессе получения образования. Остальные демонстрировали проблемы с учебой или с поведением, чаще всего и с тем, и с другим. Среди использованных педагогических мер можно перечислить следующие: 3 были переведены в специальные классы, 6 — в классы коррекции, 4 остались на второй год, 20 поменяли школы. 90 пациентов сообщили, что у них были разного рода проблемы с поведением в школе. Только 3 пациента начали принимать наркотики до того, как у них начались проблемы в школе, 13 — одновременно с возникновением проблем, и 80 сообщили о том, что имели проблемы с учебой и поведением до того, как начали принимать наркотики».
Как раз из-за неудач, возникающих со школой, с работой и с обычным социальным окружением, наркоманская группа приобретает особенно важное значение для наркомана, указывает Ваглум в другой своей работе (1978/79, с. 40):
«Практически все из 100 наркоманов, которых я исследовал, потерпели поражение в попытках справиться с такими общественно значимыми задачами, как школьное образование и/или работа (Ваглум, 1978). Однако с общественной ролью наркомана они, во всяком случае, справляются куда лучше.
Если вкратце охарактеризовать психологическое значение, которое наркотическое опьянение и наркокультура в целом имеет для отдельного человека, то окажется, что молодежь с помощью наркотиков пытается справиться со следующими проблемами:
— негативные переживания
— страх, депрессия, ненависть, ощущение пустоты, недоверия и отсутствие положительных эмоций;
— низкая самооценка и трудности с самоидентификацией;
— неспособность справиться с такими социальными задачами, как получение школьного и профессионального образования, с работой и т.д.;
— отсутствие чувства принадлежности к обществу и связи с другими людьми».
Арнер, Дукерт и Хауге (1980) предприняли исследование среди известных властям наркоманов в районе Кристиансанда. Исследование касалось лиц, рожденных в 1951-1962 годах. Таких оказалось 90 человек. (Власти изначально полагали, что их будет значительно больше.) 50 из 90 были проинтервьюированы. Помимо этого, репрезентативной выборке молодежи из того же района по почте разослали анкеты.
В таблице 7.5-1 приведены некоторые из важнейших полученных результатов. Под признавшими себя потребителями понимаются те, кто сообщил об употреблении более 10 раз конопли или стимуляторов центральной нервной системы, или сообщил об употреблении ЛСД. Все, употреблявшие ЛСД, принимали также либо коноплю, либо стимуляторы центральной нервной системы. Под попробовавшими наркотики понимаются те, кто сообщил об употреблении от 1 до 10 раз конопли или стимуляторов центральной нервной системы. Под признавшими себя не-потребителями понимаются те, кто не пробовал ни конопли, ни стимуляторов центральной нервной системы, ни ЛСД.
Возможно, самым интересным аспектом является потребление алкоголя среди идентифицированных наркоманов. Если рассматривать отдельно юношей и девушек, мы выйдем на цифру в 25 литров чистого спирта на юношу и 18 литров на девушку. В возрастной группе от 19 до 22 лет ежегодный объем потребляемого алкоголя составляет более 30 литров. Итоговая характеристика Арнера, Дукерта и Хауге (1980, с. 90) звучит следующим образом: «Среди идентифицированных наркоманов большая часть — юноши, большая часть происходит из семей с низким социальным статусом, меньшая часть имеет оконченное образование выше уровня средней школы, большая часть не имеет оконченного школьного образования, большая часть была вынуждена поменять школу в связи с переездом еще на стадии начальной школы, большая часть находится в тюрьме или больнице или не имеет постоянного места жительства, меньшая часть проживает совместно с обоими родителями или супругом, и … большая часть не учится и не работает».
Таблица 7.5-1. Идентифицированные потребители и признавшие себя потребителями наркотиков, попробовавшими наркотики или не-потребителями наркотиков, разделенные в соответствии с их отношением к табаку и алкоголю.
Процент курящих более 10 сигарет в день Процент тех, кто испытывал опьянение более 50 раз Средний объем потребляемого алкоголя, рассчитанный в литрах чистого спирта на человека в год Количество человек в каждой группе
Такой противник как нельзя лучше удовлетворяет требованиям хорошей войны. Такие общеупотребительные наркотики, как алкоголь, никотин и др., плохо подходят в качестве целей войны на истребление. Главное действующее лицо в управлении по борьбе с наркотиками в США Гарри Энслинджер начинал как глава управления по борьбе с алкоголем. Как он сам потом признавался, тяжелое и неблагодарное занятие. Женщины, принимающие лекарственные препараты, или медперсонал, слишком увлекающийся своими лекарствами, также не выглядят достойными противниками. Для борьбы с усталостью или, может быть, отчаянием требуются какие-то иные меры, чем военные действия. Другое дело, если проблема наркотиков становится молодежной проблемой и к тому же по-новому маскирует еще одну древнюю проблему. Можно сказать, что сегодня вместо лоскутного пролетариата мы имеем наркопролетариат.
Поэтому реальный образ наркомана не совпадает с образом обыкновенного жителя Скандинавии, но является портретом самого что ни на есть среднестатистического общественного изгоя, неудачника. Это представитель лоскутного пролетариата, причем с еще одним больным местом. Здесь мы присоединяемся к мнению Арнера, Дукерта и Хауге (1980, с. 148):
«…учреждения, призванные заниматься проблемой наркомании, будь то полиция, органы социального попечения или медицинские ведомства, вступают в контакт с той группой населения, для которой большой объем потребления наркотических веществ является всего-навсего одним из отличительных признаков… От того, какая именно особенность берется в качестве отправного пункта, зависит распределение этих людей на наркоманов, пьяниц или малолетних правонарушителей. Все они происходят из той группы населения, которая издавна находится в конфликте с официальной государственной системой».
