Наркополитика как спор о словах

Цель: проанализировать конфликт
за право легитимного номинирования
в поле наркополитики в преддверии UNGASS

Введение

    Наш семинар проходит в интересный момент. Не всякая сфера человеческой деятельности предоставляет такую великолепную возможность разобраться в механизмах своего функционирования, как наркополитика 2008-2009 годов. 
    Наркополитика находится в пункте преломления. Через несколько месяцев в Вене соберется Специальная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, UNGASS, чтобы оценить и — либо подтвердить, либо изменить — существующие цели и видение в нашей сфере деятельности, наркополитике. 
    Во время предыдущей UNGASS, которая состоялась в Нью-Йорке в 1998 году, мировое сообщество подтвердило, что конвенции ООН о наркотиках должны оставаться базой и руководящим документом для формирования национальной наркополитики государств, ратифицировавших конвенции. 
    Международный комитет по контролю над наркотиками (МККН) — орган ООН, уполномоченный следить за соблюдением конвенций — не раз за прошедшие 10 лет критиковал в своих докладах отдельные государства за нарушение установленных в конвенциях принципов на практике. Одним из наиболее ярких примеров является практика муниципального или государственного финансирования помещений для внутривенного введения наркотиков. Аналог опиумных притонов начала 20 века, по выражению проф. Годсе, президента МККН. 
    В преддверии UNGASS различные заинтересованные группы и организации прилагают усилия для того, чтобы сохранить или пошатнуть статус-кво. 
    Так, в сентябре в Стокгольме состоялся первый Всемирный форум против наркотиков, на который собрались представители неправительственных организаций из 82 стран мира, чтобы продемонстрировать поддержку конвенций ООН в их настоящем виде. Форум завершился подписанием декларации, которая будет направлена в ООН и которая одновременно является уставным документом новой сети неправительственных организаций против наркотиков. В Декларации правительства призываются сделать сокращение спроса своей приоритетной задачей в борьбе с наркоманией. 
    В это же время Европейский Союз опубликовал Четырехлетнюю программу против наркотиков и объявил о создании Европейского альянса против наркотиков. Внутренняя политика ЕС по наркотикам имеет значение для предстоящей Специальной сессии ООН. Внимательные читатели этого документа, как, например, независимый шведский эксперт Торгни Петерсон, призывают обратить внимание на использование терминов: альянс создается с целью уменьшения вызываемого наркотиками вреда и ограничения предложения, а не — в первую очередь — с целью сокращения спроса на наркотики. 
    Перед нами — явно конфликтная наркополитическая ситуация. На поверхности — конфликт формулировок. Говоря проще, спор о словах. 
    Для того, чтобы разобраться в этом конфликте, давайте воспользуемся средствами современного социологического анализа, предлагаемого французским социологом Пьером Бурдье. 
    Подход Бурдье интересен для нас тем, что в нем достигается удачный баланс между двумя основными дихотомиями социальных наук: объективизмом и субъективизмом. Это значит, что мы получаем возможность анализировать конвенции ООН, роль государства в формировании наркополитики, функционирование важнейших социальных институтов, таких как образование или СМИ, статистические сводки наркополиции и одновременно не упускать из виду индивидуального потребителя на улице, который принимает решение купить или отказаться от покупки наркотика.

Пункт первый.
Поле.

    Наркополитика представляет собой четко структурированное социальное пространство — поле. Исследователь находит структуры поля уже сложившимися, готовыми. Вы, кто пришел на этот семинар, уже классифицировали, структурировали пространство своей деятельности до того, как за его анализ взялись социологи, конфликтологи или философы. 
    Но поле — это еще и объект восприятия. Оно вопринимается нами, оценивается, у нас есть определенные представления о его развитии, о способах действия в нем. Поле наркополитики, как и другие поля, как и социальная реальность в целом, не дано нам в своей фактичности, данности, презентации. Исследуя поле, мы имеем дело исключительно с совокупностью его возможных истолкований и репрезентаций (представлений о нем). 
    Репрезентации не существуют «хаотично» и не возникают «ниоткуда». Субъекты в поле воспринимают и действуют исходя из занимаемого ими места в социальном пространстве. Взгляд на поле — это всегда взгляд из определенной точки. Поэтому мы можем вслед за Бурдье конкретизировать понятие поля, определив его как систематизированное пересечение связей, объединяющих субъектов, обладающих сходными признаками (1) . Каждое поле представляется определенными группами субъектов, позиции которых характеризуются соотношением друг с другом: близостью, сходством или удаленностью, а также взаимным расположением в пространстве относительно друг друга — выше- или нижестоящим, промежуточным или срединным. 
    Позиции, занимаемые субъектами, являются абстрагированной единицей социального пространства, которая обретает смысл только при наполнении ее ресурсами или капиталом. 
    Среди основных ресурсов Бурдье на основании эмпирических исследований выделил экономический, политический, социальный, культурный и символический. Символическим ресурсом может стать любой другой, если он признается и воспринимается как легитимный. 
    Ресурсы распределены неравномерно, что и создает напряжение между позицями в поле. 
    Таким образом, описать какое-либо поле, значит выделить его структуры, заданные через отношения, а также выделить действующих субъектов — или в терминологии Бурдье — агентов. В случае наркополитики Швеции среди агентов следует выделить: государство, обладающее наиболее обширными запасами символического и экономического капиталов; частные и общественные институты — с их запасами экономического капитала; СМИ — с информационным капиталом; религиозные организации — с культурным капиталом; органы местного управления, с их ресурсами (а также наркокоординаторы на местах, «уличные наркоманы», школы, ночные клубы, «знаменитости», высказывающиеся о наркотиках). 
    Говоря об отношениях, следует выделять отношения между позициями агентов внутри поля: между различными ветвями государственной власти и различными правительственными учреждениями; между государством и местными органами власти; между общественными организациями, между СМИ и организациями, и так далее, вплоть до отношений между индивидами. 
    Нужно выделять и связи с другими полями: собственно полем государства, права, медицины, образования, СМИ, европейским правовым и европейским наркополитическим полями, полем международных институтов, таких как ООН. 
    Вся ткань этих отношений создает поле шведской наркополитики. Прежде чем новые субъекты вступают в него, оно уже дано во всей сложности существующих структур и указывает определенные направления своего восприятия, оценивания и действия в нем: какие методы профилактики следует выбирать; какую литературу читать; на конференциях каких организаций присутствовать.

Пункт второй.
Конфликт в поле.

    Функционирование поля обуславливается постоянным конфликтом его «объективных» и «субъективных» составляющих. Ресурсы — оружие в борьбе за получение выгод — и структуры представляют собой «объективную» компоненту, они навязываются, являются седиментированными остатками предыдущих взаимодействий в поле. Так, Конвенции ООН являются результатом прошлых взаимодействий, в которых нашли свое выражение распределение сил и интересы агентов, принявших участие в их написании. Ресурсы могут как стимулировать, так и подавлять взаимодействия или практики агентов. Субъективная компонента подчеркивает, что социальное происхождение и «существование» сети позиций, групп и структур невозможны вне практик агентов, которые вопринимают их и принимают во внимание в своих взаимодействиях, направленных на вопроизвдство, сохрание или изменение этих структур. 
    Поле — это продукт и постоянно воспроизводимый результат человеческой деятельности. 
    Сейчас, находясь в этом помещении на семинаре по наркополитике, мы конструируем поле наркополитики, посредством дискуссии мы сближаем свои позиции, формируя агента поля — «сторону против наркотиков», как представители ECAD в России любят выражаться. 
    Однако конструирование в поле происходит не произвольно. Восприятие социального мира агентами обусловлено структурными рамками. Способность конструировать реальность зависит от занимаемой позиции, связанных с ней ресурсов, перспективы видения поля и также происходит под структурным влиянием и давлением. 
    Понимание поля через репрезентирование поднимает проблему согласования перспектив как различных видений социальной реальности и их относительности. Позиции являются местом производства репрезентаций. Не всякие репрезентации обладают одинаковой легимностью в поле. И не все позиции открывают возможность производства легитимных репрезентаций. 
    Конфликт за право производства легитимных репрезентаций является одним из основных конфликтов в поле. 
    Сила легитимных репрезентаций заключается в их способности представлять структуры организации поля как структуры собственно поля, наделять их статусом «объективных», внешних по отношению к агентам, выводить их происхождение из рассмотрения. На более общем уровне, представлять интерпретацию социальной реальности — репрезентацию — в виде реальности, непосредственной данности или презентации. 
    Апелляция к тому, «что есть на самом деле», то есть представление своей точки зрения в виде «факта» — один из наиболее сильных ходов в конфликте. 
    Агенты и институты используют различные ресурсы, чтобы воспроизвести или трансформировать соотношение сил, конституирующих структуру поля. При этом они пользуются чисто символическими средствами: апеллируют к «здравому смыслу» или добиваются монополи на «называние» социальных феноменов (3). 
    Конфликт на символическом уровне по поводу восприятия наркореальности принимает различные формы. Например, упомянутый в начале Всемирный форум против наркотиков является образцом объективных действий в форме выражения общих представлений для выявления и привлечения внимания к реалиям наркополитики в ее трактовке в соответствии с доминирующими представлениями. Форум проводился для выражения единства, демонстрации численности, силы и сплоченности группы. 
    В субъективном плане это действие было направлено на сохранение категорий восприятия и оценки наркореальности. Именно категории восприятия, системы классификации — слова и понятия, воссоздающие социальную реальность и отображающие ее — являются основной ставкой в конфликте за возможность навязать определенную точку зрения, за легитимное использование своих репрезентаций. 
    Легализация репрезентаций придает будущему универсальную ценность, освобождает от относительности, по определению присущей любой точке зрения как взгляду с некоторой позиции в поле (1). 
    В завершение теоретических рассуждений подчеркнем следующее: согласно концепции Бурдье, легимная структура поля является не столько результатом целенаправленной пропаганды, сколько следствием соответствия между структурами поля и структурами его восприятия и оценки.

Пункт третий.
Конфликт в преддверии UNGASS

    Теперь мы можем вернуться к конфликту формулировок в преддверии UNGASS, о котором мы говорили в начале, но уже вооружившись знанием об одном из самых сильных оружий в конфликте — власти производить и навязывать (через школу, СМИ, официальные высказывания) категории мышления (слова и понятия), которые спонтанно применяются к явлениям социального мира и конкретно в поле. 
    «Сторона против наркотиков» занимает на сегодняшний день доминантное положение. «Доминантное», потому что разделяемое нами видение соответствует видению наркореальности, зафиксированному в конвенциях ООН о наркотиках — основном документе международного права, регулирующим наркотики. 
    Конвенции ООН о наркотиках ратифицированы абсолютным большинством государств мира и являются одними из наиболее ратифицированных документов международого права. 
    Примером государства, которое в полной форме — практически без исключений — следует духу и букве конвенций, является Швеция. Целостность и последовательность шведского поля наркополитики неоднократно демонстрировалось различными агентами как порознь, так и вместе. Примеры — Всешведская ярмарка и конференция «Швеция против наркотиков», которая проводится раз в два года начиная с 1993 года. Среди ее организаторов — правительственные и общественные организации и институты, работающие с профилактикой, лечением и контролем. 
    Об истории формирования такого целостного подхода уже рассказывалось на этих семинарах. Для нас сейчас важно заметить то, что среди главнейших агентов производства легимных репрезентаций в случае Швеции является государство, которое, одновременно, располагает наиболее мощными символическими, экономическими и информационными ресурсами для навязывания всем прочим агентам поля своего видения наркореальности. Одно и то же сообщение звучит из уст разных агентов и тем самым подтверждает, что легимные репрезентации соответствуют наркореальности как «она есть на самом деле». Здесь мы видим использование «сильного хода» в конфликте. 
    Государство производит так называемую «официальную точку зрения» (1): в ней выражается оценка, то есть осуществляется процесс познания, дающий возможность классифицировать людей и явления; в приказах, директивах содержатся указания, что должно быть сделано; в официальных отчетах типа полицейских рапортов, отмечается, что реально сделано. 
    Опросы общественного мнения «подтвержают», что широкие слои населения в целом и молодежь в частности разделяют цель «страна без наркотиков» или «нулевой толерантности», основанную на идеалах ООН. Однако в современном демократическом обществе бюрократическая власть даже с высоким уровнем признания не может добиться исключительного монопольного права формировать и навязывать видение социальной реальности или отдельного поля. Так, например, СМИ, благодаря информационному капиталу, и частные агенты благодаря экономическому капиталу имеют возможность состязаться в конфликте за представление своего понимания наркореальности и, соответственно, иной структуры отношений и распределения ресурсов. 
    Согласно Бурдье, доминирующие агенты производства легитимных репрезентаций наиболее успешны в представлении своих репрезентаций в качестве «должного», «естественного» порядка, реальности «как она есть», когда нет даже необходимости высказываться о доксе. 
    Так, в шведском поле наркополитики дисскусии между агентами и разворачивающиеся конфликты не касаются собственно доксы — «нулевой толерантности». Конфликты ведутся вокруг подчиненных тем, например — методов лечения, тестов в школе, применения тех или иных медицинских препаратов. 
    UNGASS является интересным событием, так как представляет собой конфликт вокруг интерпретации доксы. 
    Мы еще не знаем, как именно результаты дискуссий в международном правовом поле наркополитики отразятся на национальном шведском поле. 
    Однако мы можем выделить некоторые используемые обеими сторонами методы. 
    Мы уже говорили о демонстрации силы и сплоченности групп посредством форумов и конференций. 
    Ведется конфликт о сохранении понятийного аппарата или его изменении, через составление национальных программ по наркотикам или общеевропейской четырехлетней программы. Конфликт об использовании понятий — напомню — это в своей сути конфликт за навязывание схем восприятия, оценки наркореальности и соответственно способов действия в поле. 
    Еще один ход в конфликте в преддверии UNGASS можно обозначить как «назад к генезису» или как попытку раскрыть происхождение конвенций как ошибочного предприятия, несоответствующего состоянию и развитию наркореальности, как оно было «на самом деле». Это сильный ход, так как предполагает введение новых репрезентаций в качестве презентаций и их легитимизацию. 
    Используется также метод проникновения «с черного хода». Вспомним, чтобы изменить мир, надо изменить способы его творения (1). Политика например, Швейцарии, Нидерландов, ряда земель ФРГ, которая «де факто» нарушает принципы видения и действий, зафиксированные в конвенциях, расшатывает баланс между структурами и их восприятием. Этот баланс, напомню, необходим для поддержания легимного порядка. Когда новые способы действия, речи и оценки в наркополе станут привычным способом действий, высказываний, «здравый смысл» потребует изменения «устаревших» порядков и распределения ресурсов.

Дискуссия.
Наша позиция в поле наркополитики России.

    Посредством серии семинаров, проводимых под эгидой ECAD начиная с 1997 года, мы с вами участвуем в конструировании российского поля наркополитики. Мы использовали возможности символической власти, приданной нам авторитетом международной организации и статусом государственного университета, для называния и выделения простого множества агентов (наркокоординаторов, работников комиссий по делам молодежи, депутатов), находящихся на сходных позициях и до того только случайно пересекавшихся, в более институциональные формы — «корпоративную общность». Мы обогатили этого нового агента поля специфическими ресурсами — в виде дипломов и официального признания, что, в свою очередь, дает нам возможность продолжать участвовать в конструировании поля, используя один из самых сильных ресурсов — право легимного называния феноменов, групп и отношений так, чтобы это соответствовало нашим интересам развития поля.

Литература:

1. Пьер Бурдье «Социальное пространство и символическая власть», лекция 1986 г., опубликована по адресу gtmarket.ru/laboratory/expertize/2006/883
2. Пьер Бурдье «Дух государства: генезис и структура бюрократического поля», 1993 г., опубликована по адресу gtmarket.ru/laboratory/expertize/2006/704
3. Радионова С.А. Проблема репрезентации в социологии: от феноменологии к постструктурализму // Социология. Минск, 2003. №4. С. 80 — 85.

Наркоконфликт познающих

Наркоконфликт познающих

    Проблема наркотиков имеет странное свойство больше разделять людей, чем способствовать их объединению. Вряд ли найдется большое количество серьезных и ответственных людей, утверждающих, что наркотики это хорошо. Но даже признание того факта, что наркотики приносят зло потребляющим их людям оказывается слишком незначительной платформой для объединения людей, ставящих задачу сделать минимальными потери человечества от увеличивающегося масштаба отравления. Горячие, до антагонистических, споры кипят и в среде экспертов, изучающих проблему наркотиков и антинаркотической политики. Становится крайне трудным отделить науку от политики и идеологии, а быть может в сложившихся условиях одно без другого уже не может существовать. 
    Не так давно Центром антинаркотической политики СПбГУ/ECAD была подготовлена и выпущена книга «Антинаркотическая политика: шведские ответы на российские вопросы», где подробно был изложен длительный опыт борьбы с наркотиками шведского гражданского общества и государства, мало того данный опыт активно пропагандировался как верная теория и эффективная стратегия борьбы с наркотиками. Данная позиция обуславливалась не только тем, что авторы книги активно работают в организации ECAD («Европейские Города Против Наркотиков»), но и тем, что данный опыт уже заслужил международное признание как успешный (UNODC. Sweden’s successfully drug policy: A review of the evidence. February 2007). В силу этих обстоятельств мы не могли не отреагировать на появившуюся вскоре публикацию Я. Полонской «Шведская политика: особое мнение» (Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб., 2008). В данной публикации автор ставит под сомнение эффективность шведской модели антинаркотической политики, помимо прочего позволяя себе резкие выпады в адрес самой организации ECAD, ставя ее в один ряд с некоторыми «авторитетными» российскими фондами. В силу чего, видится крайне необходимым проанализировать основные логические посылки, аргументы и выводы статьи уважаемого эксперта. 
    Прежде чем приступить к анализу собственно шведской модели автор ставит под сомнение положительную оценку ООН шведского опыта борьбы с наркотиками, содержащуюся в упомянутом выше докладе «Sweden’s successfully drug policy: A review of the evidence». В частности отмечается, что «этот документ вызвал удивление в рядах международных экспертов в области наркополитики, а также у представителей общественного здравоохранения» . Собственно удивление данных представителей экспертного сообщества само по себе не вызывает никакого удивления, если внимательно приглядеться к тому какие силы представляют приведенные автором ученые. Итак, автор ссылается на мнение следующих экспертов Питера Коэна, Стива Роуллса и Майка Трейса. 
    Доктор Питер Коэн представляет Амстердамский Университет и является главой Центра Исследований Наркотиков (CEDRO, the Centre for Drug Research). Вот что сам Центр заявляет о своей позиции в проблеме наркотиков (здесь и далее перевод автора): 
    Криминализация потребления наркотиков и его принятого обществом восприятие как «главной девиации», важные факторы в том, как происходит потребление наркотиков. Потребление запрещённых наркотиков ‘отрегулировано’ почти полностью через механизмы уголовного права. CEDRO всегда имел отличную социо-научную ориентацию и расценивал употребление наркотиков как естественное поведение человека, прежде всего сформированное контекстными и социальными переменными. Криминализация и описание потребления наркотиков как патологического поведения привели к серьезным недостаткам в познании этой области. Эти недостатки стоят на пути рациональной выработки тактики . 
    Следующий эксперт, на чьи работы ссылается автор — Стив Роуллс, представляет британский Фонд Преобразования Наркополитики (TDPF, the Transform Drug Policy Foundation). На сайте данной организации мы находим следующую информацию: 
    Фонд Преобразования Наркополитики, благотворительный мозговой центр, который стремится привлечь общественное внимание к тому факту, что запрещение самого наркотика — главная причина связанного с наркотиками вреда людям, сообществам и нациям, и должно быть заменено на эффективный и гуманный государственный контроль и регулирование. 
    И, наконец, последний авторитетный ученый в этом списке Майк Трейс — содиректор Фонда Программ Наркополитики Бекли (BFDPP, Beckley Foundation Drug Policy Programme). Фонд Бекли стоит на тех позициях, что «несмотря на 40 лет запрещения, наркотики более дешевы, более чисты и более широко доступны чем когда-либо прежде» , в силу чего программы Фонда ориентированы на поддержку политики, которая «эффективна в снижении вреда от наркотиков и уважает личные свободы». 
    Итак, не сложно увидеть отсутствие какого бы то ни было плюрализма во мнениях приведенных экспертов. Мало того, очевидно, что все они представляют определенное крыло ученого сообщества, активно продвигающего идеи легализации, декриминализации и никак не могут быть выразителями мнения всего экспертного сообщества по поводу шведской модели наркополитики. 
    Нет ничего удивительного в продолжающихся попытках данной части экспертного сообщества опровергнуть успешность опыта шведской антинаркотической политики. Как известно, существует даже политический документ, так называемая Франкфуртская Резолюция, где идеологи «преобразования» наркополитики недвусмысленно обозначили свои цели, базирующиеся на простом выводе, что «попытка пресечь распространения и употребление наркотиков в нашем обществе не удалась». Что может быть ответом на этот аргумент кроме как самого факта существования государства, где антинаркотическая политика дала положительный результат. Как справедливо замечает Полонская «Швеция является одной из немногих стран, которые декларируют свой успех в политике в отношении вопроса наркотиков»(7). Мы считаем, что помимо Швеции, успешным опытом обладает, к примеру, Япония, но становится понятным, что японский опыт может быть легко дезавуирован, как рожденный в особой культуре, коренным образом отличающейся от европейской. Швеция, будучи частью «старой Европы» демонстрирует, что демократия и эффективная антинаркотическая политика полностью совместимы, мало того эффективная антинаркотическая политика — необходимый элемент демократической системы. Таким образом, совершенно очевидно, что не будь шведского опыта, было бы крайне сложно противостоять настойчивым попыткам легализации наркотиков. 
    Подробно исследуя истоки возникновения шведской модели уважаемый автор, в качестве таковых указывает, в частности чересчур сильное влияние «медицинской среды» на принятие решений, что как пишет автор «внесло лепту в отождествление проблемы наркотиков с некой эпидемией». Очень жаль, что автор совершенно забыл о том, что шведская модель родилась не в ситуации отсутствия стратегии борьбы с наркотиками и отнюдь не является первой попыткой сформулировать национальный план борьбы с потреблением наркотиков. Напомню, что современная модель стала ответом на катастрофические последствия либерализации шведск наркополитики в 1964-1967, связанной с решением парламента выдавать наркотики потребителям по рецепту. За два года этого эксперимента только один врач успел выписать 4 млн. доз амфетамина и 600 тысяч доз морфия, количество задержанный полицией потребителей выросло в полтора раза, участились случаи попадания легально выписанных наркотиков на черный рынок. После нескольких случаев передозировки «легальными» наркотиками эксперимент был прекращен. Также хочется заметить, что упоминаемая автором связь наркотиков с «некой эпидемией» отнюдь не является безумной фантазией шведского медицинского сообщества. Эпидемический характер распространения незаконных наркотиков, то есть их передача от человеку к человеку, был впервые показан и обоснован врачом Нильсом Бейерутом в его исследования истории распространения наркотиков в регионе Стокгольма и впоследствии неоднократно подтвержден практикой. В силу чего авторы шведской модели справедливо полагают, что контроль распространения наркотиков без проведения контроля потребителей наркотиков является профанацией. 
    Другим основанием шведской антинаркотической политики, автор полагает «умело сконструированную моральную панику». В этой связи, стоит выразить сомнение в целесообразности отнесения последовательно реализуемой на протяжении более чем 40 лет, имеющей четкие цели, принципы, поддержку гражданского общества и доказанную эффективность ответственную государственную политику к такой категории как «моральная паника». В части же анализа конкретных механизмов реализации шведской антинаркотической политики, Полонская подвергает тотальной критике сам факт наличия таких методов, как тестирование на наркотики, принудительное лечение, ранее выявление и раннее вмешательство не приводя ни одного доказательства не эффективности данных подходов. Также критике подвергается ограниченное внедрение программ «снижени вреда» в Швеции, опять же без единого доказательства эффективности данных программ. Вызывает удивление негативное отношение автора к тому, что шведская модель пользуется широкой поддержкой гражданского общества Швеции, которое активно контролирует эффективность государственных мер по минимизации потребление наркотиков. Мало того, автор сам себе противоречит. В одной части статьи автор заявляет, что в основе формирования шведской модели лежит «масштабное лобби» ряда общественных объединений. И это правда, к примеру, в пользу запрета потребления наркотиков одному из таких общественных объединений удалось собрать 450 000 подписей. В другом же фрагменте статьи мы обнаруживает размышления автора об опасности, «когда политический курс <…> базируется на идеях и убеждениях одного человека или небольшой группы». «Необходимо учитывать связанный с этим риск — человек может заблуждаться, а последствия этих ошибок часто чудовищны» — предупреждает нас автор. Учитывая, что на протяжении большей части статьи автор убедительно доказывал, что шведская модель является порождением не кучки реакционеров, а сознательным выбором населения страны, опасения эти в данном случае выглядят полнейшей нелепицей. 
    В качестве показателя не эффективности шведской модели автор указывает высокий уровень распространения в Швеции гепатита С. Необходимо отметить, что по данным Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) вирусный гепатит на самом деле является проблемой для Швеции. Тем не менее, вызывает недоумение используемый экспертом подход, когда на основе лишь одного показателя выстраивается аргументации по отношению к сложному явлению. Автору следует понимать, что подобный подход приводит к зависимости выводов от того, какой показатель мы возьмем за основу, что не научно, а манипулятивно. К примеру, данные того же ВОЗ о степени распространения ВИЧ-СПИДа Швеции, заболевания, как и гепатит С, тесно переплетенного с потреблением наркотиков дают более чем благоприятную картину (Таблица 1). Стоит отметить, что не раз уже упомянутый доклад ООН об эффективности шведского опыта основывается более чем на 30 статистических показателях.

   Таблица 1
Заболеваемость СПИДом (клинический диагноз) на 100000 населения

    Автор задается вопросом: «Можно ли считать шведскую политику в отношении наркотиков эффективной? Ответ зависит от того, что считать индикаторами эффективности. Так как Швеция базовым трендом своей политики позиционирует «свободное от наркотиков общество», то, возможно, уровень потребления наркотиков среди населения может быть таким индикатором»(15). Хочется спросить автора, а что если не это является индикатором успешности? Может быть, в глазах Полонской, комфорт потребления наркотиков является базовой целью антинаркотической политики? Или как считают апологеты «голландского пути» необходимо сосредоточиться на изъятиях крупных партий наркотиков и борьбе с наркокартелями. Но зададимся вопросом: разве нас сильно заботит перемещения из одного государства в другое неких химических соединений, если их никто не собирается потреблять. Что толку от изъятий крупных партий, если люди продолжают беспрепятственно потреблять наркотики, мало того, некоторые государства любым способом стараются облегчить это потребление. Представляется очевидным, что наркотики вредно потреблять, а не хранить, выращивать или перевозить. Так что же считать целью антинаркотической политики, если не снижение потребления наркотиков? Разве можно снизить вред от наркотиков максимально упрощая доступ к ним реальных и потенциальных потребителей? Странно, но у автора статьи «адекватность этих целей вызывает сомнение».
    Пафос, накрывший исследователя в конце статьи, имеет мало чего общего с научным подходом. «Фанатичные сентенции», «тоталитаризм», «популизм и милитаризм в риторике» — все это термины, которые отражают, по мнению автора, реальное состояние одной из старейших европейских демократий, и вряд ли может считаться объективной оценкой происходящего в Швеции. Хочется заметить, что такая тенденциозность, без какой либо научно обоснованной аргументации, где изначально распределены роли «хороших» и «авторитарных» мер уже давно стала стилем подобного рода публикаций. В силу этих обстоятельств научная дискуссия уже давно носит характер политической борьбы и именно так должна восприниматьс читателем, пусть она даже будет прикрыта мнимым желанием «экспертов» выработать «рациональную» наркополитику.

1. Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб, 2008. С 188.
2. About CEDRO [Электронный ресурс] / CEDRO — Centrum voor Drugzoeksonder — Электрон. дан. — Режим доступа к журн.: свободный.
3. Transform Drug Policy Foundation — About us [Электронный ресурс] / Transform Drug Policy Foundation — Электрон. дан. — Режим доступа к журн.: свободный.
4. Policy Programme [Электронный ресурс] / The Beckley Foundation — Электрон. дан. — Режим доступа к журн.: свободный.
5. Policy Programme [Электронный ресурс] / The Beckley Foundation — Электрон. дан. — Режим доступа к журн.: свободный.
6. Зазулин Г.В. Наркоэпидемия. Политика. Менеджмент. СПб., 2003. С. 73.
7. Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб, 2008. С 188.
8. Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб, 2008. С. 189.
9. Антинаркотическая политика: шведские ответы на российские вопросы. СПб., 2008. С. 138, 324.
10. Bejerot N. Drug Abuse and Drug Policy. Munksgaard — Copenhagen, 1975. P. 21-64.
11. Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб, 2008. С 196
12. Антинаркотическая политика: шведские ответы на российские вопросы. СПб., 2008. С. 154.
13. Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб, 2008. С 196.
14. Европейская база данных ЗДВ (HFA-DB) [Электронный ресурс] / Европейское региональное бюро Всемирной организации здравоохранения — Электрон. дан. — Режим доступа к журн.: свободный.
15. Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб, 2008. С 188.
16. Наркотизм. Наркомании. Наркополитика: Актуальные проблемы. СПб, 2008. С. 195-196.

Наркополитика Швеции: «особое мнение»?

 
 

Наркополитика Швеции: «особое мнение»?

    Дискуссии о приемлемости и целесообразности различных моделей политики в отношении наркотиков непрерывно ведутся в различных территориях. В некоторых странах политика по вопросу наркотиков остается не сформированной в полной мере до сих пор, и нерешенным остается вопрос: какая модель может быть оптимальной в том либо ином национальном контексте.

    Дискуссии о приемлемости и целесообразности различных моделей политики в отношении наркотиков непрерывно ведутся в различных территориях. В некоторых странах политика по вопросу наркотиков остается не сформированной в полной мере до сих пор, и нерешенным остается вопрос: какая модель может быть оптимальной в том либо ином национальном контексте.

    Швеция является одной из немногих стран, которые декларируют свой успех в политике в отношении вопроса наркотиков. Более того, в 2006 году Управление ООН по наркотикам и преступности опубликовало документ: «Успешная наркополитика Швеции: обзор данных», в котором были собраны факты, свидетельствующие об эффективности «шведской модели». Однако необходимо отметить, что этот документ вызвал удивление в рядах международных экспертов в области наркополитики, а также у представителей общественного здравоохранения.(Cohen P., 2006, Rolles S., 2007, Trace М. et al, 2006). Такая реакция может быть связана с тем, что Швеция являет собой пример скорее нетипичного для западноевропейской страны подхода к проблеме употребления наркотиков. Это прогибиционисткий подход в рамках криминальной модели наркополитики, транслирующий принцип «нулевой толерантности» и, по сути, весьма далекий от ценностей общественного здоровья.

    Подобные противоречия не могут не наводить на размышления о том, что именно мы можем считать успехом в этой области, а также о возможностях распространения зарекомендовавших себя практик на другие территории. Вне сомнений, наркополитика Швеции представляет собой интересный для рассмотрения случай, который целесообразно исследовать. Это стоит сделать, чтобы лучше понять, каким образом может складываться процесс формирования политики в тех или иных условиях, какие факторы могут на этот процесс влиять и какими будут вероятные продукты этой политики.

    При изучении процесса формирования политики по вопросу наркотиков в разных странах важным может быть знание, каким образом «проблема наркотиков» социально конструируется в том или ином географическом контексте. Конструирование проблемы наркотиков обычно связано с воздействием многих акторов, формирующих такое «объяснение проблемы», с которым более или менее согласны практически все. И, как следствие, причины проблемы, ее распространение, и представление о том, кто должен нести за это ответственность — все это может быть обусловлено тем, как проблема объясняется.(Lindgren S., 1993) В результате появляется общая стратегия, которая находит свое отражение в политике государства по вопросу наркотиков.

    Отправной точкой в этом вопросе принято считать 1960-е годы прошлого столетия, когда резко возросшее употребление наркотиков среди молодежи стало привлекать все большее внимание, и многие страны учредили специальные комитеты, которые призваны были изучить вопрос и дать некоторые рекомендации по разрешению проблемы. В этой связи небезынтересно понять, кто входил в эти комитеты и как состав комитетов мог повлиять на конструкт «проблемы наркотиков», поскольку заключения этих комитетов в значительной степени способствовали выбору стратегии решения вопроса и направления развития политики по вопросу наркотиков в обеих странах.

    Шведский Комитет по лечению наркозависимости (The Swedish Drug Treatment Committee), который просуществовал три года, в большей степени состоял из медиков. Он был сформирован в связи с обеспокоенностью в этой среде выросшим уровнем инъекционного употребления амфетаминов среди молодежи. Начиная со Второй Мировой войны амфетамины широко использовались в медицинских целях, и медицинские специалисты имели значительный опыт в это сфере. Влияние медицинской среды не только на комитет, но и во время общественных дебатов внесло лепту в отождествление проблемы наркотиков с некой эпидемией, что в дальнейшем повлияло на формирование шведской политики по вопросу наркотиков. Аналогия с реагированием на эпидемию угадывается в следующих аспектах:

• сам агент должен быть устранен (наркотик);
• необходимо направить контроль на распространение опасного агента (блокируя незаконное производство, импорт и продажи);
• профилактические меры, сосредоточенные на потенциальных, но пока еще незараженных, «группах риска» среди населения (через предоставление инструкций, информации, и проведения профилактических мер);
• уже затронутым «эпидемией» людям нужно дать лечение;
• те, кто особенно опасен, должны быть изолированы и обеспечены долгосрочным лечением (принудительное лечение).(Bejerot N., 1968)

    Одним из веских аргументов в поддержку такой стратегии являлось провозглашение этой эпидемии угрозой значительной части молодежи и населению в целом. Угроза также была представлена как ситуация, требующая реагирования немедленно, и возможные неудобства рассматривались как «меньшее зло» относительно возможных последствий. В дебатах часто использовались методы популистской риторики, чтобы программа мер получила наиболее широкую поддержку. Например, в своих выступлениях Министр Здравоохранения и Социальных Дел, господин Асплин (Asplin), призывал к объединению «сил добра в битве с наркотиками». Под «силами добра» подразумевались все, кто ведет «борьбу» с наркотиками, «силами зла» же являлись беспринципные фармацевтические компании, привлекающие наркотики в Швецию — «наркоакулы», и те, чьи взгляды отличались от официальной трактовки проблемы, то есть «нарколибералы».(Tops D., 2003)

    В 1978 году шведский парламент провозгласил основной целью полное избавление от наркотиков общества Швеции, как ориентир развития социальной политики по вопросу наркотиков. Основной идеей стало недопущение проникновения использования индивидуумом наркотика в шведскую культуру, продвижение идеи, что наркопотребление — это чуждое шведской нации явление извне, а эпидемия «наркотизма» пришла в Швецию в 60-х из соседних либерально-ориентированных стран. Поэтому борьба с этим «злом извне» должна стать ответственностью не только властей, но и гражданским «добрым» делом простых шведских людей в школах и в локальных сообществах. В 1984 году Ингвар Карлссон (Ingvar Carlsson) заявил, что единственной приемлемой целью социальной политики может быть общество, свободное от наркотиков. Суть идеи была проста: нет потребителей наркотиков — нет проблемы наркотиков.

    Швеция выбрала путь во многом милитаристского характера, транслирующий политику так называемой «нулевой толерантности», декларирующую, что каждый индивид должен следовать правилу «свободного от наркотиков» шведского общества. Основной тренд в этой связи может быть представлен цитатой шведского журналиста Пеле Ульссона (Pele Olsson): «Каждый должен подчиняться ограничениям ради блага общества». В случае неподчинения, общество оставляет за собой право «обезопасить» индивида от себя самого и вернуть его к «нормальной жизни» с помощью силовых методов. Это может происходить посредством принудительного тестирования подозреваемых, регистрации как потребителя наркотиков и штрафа, либо лишения свободы в случае обнаружения наркотика в организме, а также лечебных мер, в том числе принудительных. Такие распространенные меры, как масштабные облавы в ночных клубах и задержание полицией любого человека на основании подозрения в употреблении наркотика и принудительный тест урины в участке используются для идентификации новых нарушителей. Такие практики многим в Швеции видятся весьма разумными, например, Томас Халлберг (Tomas Hallberg) из ECAD, бывший полицейский, легко отождествляет употребление наркотика индивидом с вождением в нетрезвом виде — практикой опасной как для самого водителя, так и для окружающих. Следовательно, принудительное тестирование урины на содержание нелегальных наркотиков не может вызывать вопросов: ведь если вас за рулем останавливает инспектор и просит пройти тест на содержание алкоголя в крови, эта мера уже никому не кажется это странной. (Халлберг Т., 2003)

    Шведский подход являет собой пример вовлечения коммунитаристской парадигмы в политику и процесс принятия решений в отношении вопроса наркотиков, фокусом которой априори является общественная польза и интересы общества. Индивид рассматривается, прежде всего, как член сообщества, привносящий свое «Я» в систему норм и его историю, а не автономная личность, как в либеральной парадигме. «Демократия основана на том, что нас объединяет. В либерализме же главное — индивидуальное, то есть то, что нас разделяет. Здесь мы сталкиваемся с вечной проблемой либерализма. В нем нет ничего, что могло бы удерживать членов общества вместе…» Мораль в рамках такого концепта являет собой трансляцию этических ценностей доминирующего сообщества. Кроме того, ситуация в Швеции может быть объяснена также и феноменом умело сконструированной «моральной паники» в отношении проблемы наркотиков, которая имеет место во многих странах, вне зависимости от уровня употребления наркотиков населением. Несмотря на то, что уровень употребления наркотиков (в основном амфетаминов и каннабиса) традиционно был и остается в Швеции достаточно низким, опросы общественного мнения демонстрируют крайнюю озабоченность этой проблемой. Многие находят употребление наркотиков намного более важной социальной проблемой, чем бедность или неравенство.(Van Solinge T.B., 1997)

    Несомненным является также факт, что в формировании сегодняшней идеологии и так называемой «шведской модели» политики по вопросу наркотиков значимую роль сыграло масштабное лобби ряда общественных движений. Ресурс гражданского общества и коммьюнити исторически был весьма развит в Швеции. Общественные движения всегда являлись ключевыми игроками в формировании социальной политики в Швеции и могут рассматриваться как неотъемлемая часть шведского общества. Некоторые из них стали идеологами и движущей силой современного подхода к проблеме наркотиков в Швеции, похожим образом как Рабочее движение (The Labour Movement), внесло свой вклад в построение шведской социальной демократии в прошлом.

    Это, прежде всего, созданная в 1969 году «Ассоциация за свободное от наркотиков общество» (Association for a Drug-Free Society (RNS)), основателем которого является Нильс Бейерут (Nils Bejerot), бывший полицейский врач, теория которого легла в основу настоящей стратегии по решению проблемы наркотиков в Швеции. Более того, некоторые авторы высказывают предположения, что этот человек практически самостоятельно сконструировал «шведскую модель» политики в отношении вопроса наркотиков. (Van Solinge T.B., 1997; Tham H. 1995; Tops D., 2003) Основной идеей его теории являлось убеждение, что крайне важно выявлять, регистрировать и преследовать потребителей наркотиков, которые интерпретируются Бейерутом как главное, но самое «слабое звено в цикле оборота наркотиков» и «являются мотором наркотической карусели». Это позволяет «беспокоить» рынок наркотиков и делать употребление наркотиков максимально «неудобным».(Bejerot N., 1975) Здесь важно отметить, что Нильс Бейерут был уверен, что наркозависимость не является заболеванием, поэтому полагал, что общественное здравоохранение не должно переоценивать свою роль в решении этой проблемы. Ключевыми ему казались силовые полицейские методы («Очистить улицы от наркоманов») в сочетании с ранними превентивными образовательными мерами.

    «Солидарность Хаселлы»(Hassela Solidarity), как общественное движение было создано в 1969 году бывшим военным и учителем Вестербергом К.А.(Westerberg К.А.), одновременно с лечебно-трудовой милитаризированной коммуной для подростков в деревне Хаселла. Коммуна функционировала по принципу Макаренко, и основная идея была в «переобучении студентов» (потребителей наркотиков). Употребление наркотиков объяснялось как «неправильное поведение», а целью интервенций было «научить, как жить нормальной жизнью». Движение было тесно связанно социал-демократической партией Швеции и транслировало ее ценности, а именно, что каждый индивид должен быть нормальным гражданином и работником, даже ценою принуждения и изоляции.

    Популярные прогибиционистские движения, сконструировав «проблему наркотиков» в 70-х годах, в настоящий момент стали достаточно влиятельной силой в Евросоюзе, не только отстаивая свои идеологические позиции, но и активно продвигая свой подход к проблеме наркотиков на международном уровне. Примером может служить международная деятельность созданной лидерами «Хасселлы» и RNS организации Европейские города против наркотиков (ECAD), представительство которой активно продвигает «шведскую модель» также и в России. Скандально известная деятельность екатеринбургской организации БФ «Город без наркотиков», возглавляемой эпатажным Евгением Ройзманом, наглядно демонстрирует, во что может трансформироваться милитаристский подход к проблеме употребления наркотиков в российских условиях.

    Сегодня представители упомянутых выше прогибиционистских движений Швеции работают во властных структурах и группы лобби держат «накал страстей» в традициях социал-демократической и военной риторики, апеллируя к дефинициям зыбкой безопасности шведского общества, а также экспансии западной наркомафии (в частности, из Нидерландов), угрожающей национальной идентичности каждого индивида. Поэтому часто даже инициировать какую-либо дискуссию о политике по вопросу наркотиков в Швеции не представляется возможным. Не только «рядовые граждане», но и академические круги и политики избегают обсуждать и, тем более, высказывать критические замечания в адрес мэйнстрим идеологии. Стигмат «drug liberal» может стоить профессиональной и политической карьеры.(Yates J., 1995) Как высказался представитель RNS Пер Йоханссон (Per Johansson):»…если ты хочешь оставаться у власти, ты не можешь желать более либерального подхода к проблеме наркотиков. Это станет твоей политической смертью…»

    Появление ВИЧ и СПИДа в 80-х отнюдь не способствовало развитию программ снижения вреда среди потребителей наркотиков в Швеции, как важного компонента профилактики распространения инфекций среди одной из наиболее уязвимых групп населения, как это произошло во всех странах Западной Европы. Более того, стратегия снижения вреда в шведском обществе не одобряется, поскольку рассматривается как «троянский конь» сторонников легализации наркотиков, против которой шведские идеологи считают необходимым бороться во всем мире. Ответной мерой шведской политики на распространение эпидемии ВИЧ/СПИДа стала цель: «Найти каждого инъекционного потребителя наркотиков и вылечить». Необходимо отметить, что значительные денежные вливания были обеспеченны государством для достижения этой цели в конце 80-х годов. Поддерживающая заместительная терапия и проекты обмена инъекционного инструментария, как широкая практика не используются, а единичные программы в нескольких городах Швеции имеют статус экспериментальных. Обычно лечение предлагается в виде предварительного детокса и последующего «перевоспитания» в трудовых коммунах, похожих на советские ЛТП. Лечение чаще всего базируется на полной абстиненции и длится в среднем 6 месяцев, после чего «свободный от наркотиков» индивид возвращается в общество и, как декларируется, «ведет нормальную жизнь». Если случается рецидив и пациент снова «попадается», лечение может повторяться. Однако, достаточно часто вместо этого потребитель наркотиков оказывается в тюрьме, как «рецидивист», где никакой помощи, в том числе медикаментозного лечения абстинентного синдрома и купирования боли, ему не предлагается. Широко распространено мнение, что такие меры могут принести индивиду пользу, так как делают употребление наркотиков все «менее удобным».

    Суммируя вышесказанное, можно предположить, что в основе политики по вопросу наркотиков в Швеции лежит прогибиционистский подход, который соединил в себе:

• так называемую «нулевую толерантность», как общественное отношение к употреблению нелегальных наркотиков (например, демонизация наркотиков и наркопотребителей);
• политизацию вопроса наркотиков, популизм и милитаризм в риторике;
• меры превентивного характера, осуществляемые социальными работниками (например, раннее выявление лиц, «склонных к употреблению наркотиков» в школах);
• полицейский контроль над немедицинским употреблением наркотиков (например, принудительные тесты урины по подозрению в употреблении наркотика, принудительное лечение и тюремное заключение наркопотребителей);
• «лечение» для потребителей наркотиков, в том числе принудительное, основанное на полной абстиненции (например, сочетающее детокс без медикаментозной поддержки и меры по «перевоспитанию»);
• изоляцию для потребителей наркотиков, неуспешных в «перевоспитании» (дабы «очистить улицы от наркоманов»);
• продвижение «шведской модели» и борьба с «легализаторами наркотиков» на международной арене.

    Можно ли считать шведскую политику в отношении наркотиков эффективной? Ответ на этот вопрос зависит от того, в чем видеть цель такой политики и что считать индикаторами эффективности. Так как Швеция базовым трендом своей политики позиционирует «свободное от наркотиков общество», то, возможно, уровень употребления наркотиков среди населения вполне может быть таким индикатором. В то время как уровень употребления наркотиков с конца 60-х годов прошлого века вырос, статистика демонстрирует уменьшение «новых проб» среди молодого населения.(UNODC, 2007).

    Некоторые авторы указывают на стабильно увеличивающееся количество потребителей наркотиков в тюрьмах, и смертей среди популяции потребителей наркотиков, а также один из самых высоких уровней распространения гепатита С в Европе. (Tamm D., 2003, Heilig M., 2003; Hornqvist M., 2003; Lenke L., Olsson B., 2003) Однако эти факты не слишком смущают шведских политиков, так как снижение вреда от употребления наркотиков не является фокусом политики в отношении наркотиков, и негативные аспекты употребления наркотиков, такие как смертность, болезни и жизнь в тюрьмах, рассматриваются обществом как естественные последствия «игры, в которую играет потребитель наркотиков». Например, есть свидетельства о том, что в случае передозировки потребители наркотиков часто избегают вызывать скорую помощь, а также обращаться в медицинские учреждения, потому что это может привлечь внимание полиции и социальных работников.

    Тем не менее, учитывая, что «новых проб» становится все меньше, можно предположить, что через некоторое время, «старая» популяция проблемных потребителей наркотиков попросту «вымрет», а среди нового поколения потребителей наркотиков со временем не будет вовсе. Следовательно, у Швеции есть хорошие шансы достичь своих целей в построении «свободного от наркотиков» общества и, относительно заявленных целей, шведская политика может считаться успешной. Вместе с тем адекватность самих целей может вызывать некоторое сомнение, как и принцип «цель оправдывает средства», который так характерен для «шведской модели».

    Декларируемый принцип социальной справедливости, как отличительная черта стран социал-демократического лагеря государств благосостояния (Welfare State), пронизывает все сферы общественной жизни Швеции (Esping-Andersen G., 1990). Обеспечение «нормальной жизни», а также «правильного» поведения считается правом и социальной ответственностью каждого гражданина. Эти принципы закладываются в умы масс с детства и работают, как хорошо отлаженная компьютерная программа, не вызывая не малейших сомнений в их корректности у индивидов. В этой связи важным представляется вопрос, кем и каким образом должно определяться что есть «правильно», «норма», «справедливость», а главное, насколько этот процесс может быть прозрачным, а решения научно-обоснованными? Если предположить, что в процессе программирования происходит сбой на начальном этапе, не приведет ли это к фатальным последствиям, как для самой программы, так и для связанных с ней других сегментов? Возможно ли воспроизвести шведский опыт и достигнуть аналогичных результатов в качественно иной социально-экономической и политической системе? Когда политический курс в вопросах глобального масштаба базируется на идеях и убеждениях одного человека или небольшой группы, необходимо учитывать и связанный с этим риск — человек может заблуждаться, а последствия этих ошибок часто чудовищны. Наша страна хорошо знакома с продуктами авторитаризма, и важно отдавать себе отчет в том, насколько это может быть опасно. Адекватны ли ситуации с употреблением наркотиков в Швеции такие фанатичные сентенции и жесткие меры по отношению к наркозависимым людям?

    Можно задать вопрос: где проходит граница, за которой закачивается социальная демократия в традициях государства благосостояния и берет начало тоталитаризм?

Библиография

1. Зазулин Г.В. Наркополитика различных стран Европы. Позиция России. Доклад на семинаре ECAD 25-26 ноября 2002 г. Европейские города против наркотиков.
2. Мейлахс П.А. Опасности моральной паники по поводу наркотиков // Кредо-Нью, 2003. №1(33). С.216-233.
3. Халлберг Т. Как организовать эффективную работу против наркотиков // Санкт-Петербургский Университет. 2003. Спецвыпуск (3636).
4. Boekhout van Solinge T. The Swedish drug control system: an in-depth review and analysis. Amsterdam: CEDRO/Uitgeverij Jan Mets, 1997
5. Bejerot N. The drugs question and society. Stockholm: Aldus/Bonnier, 1968.
6. Bejerot N. Drug Abuse and Drug Policy — An epidemiological and methodological study of drug abuse of intravenous type in the Stockholm police arrest population 1965-1970 in relation to changes in drug policy. Copenhagen, 1975
7. Cohen P. Looking at the UN, smelling a rat. A comment on ‘Sweden’s successful drug policy: a review of the evidence’ UNODC september 2006/ Amsterdam: CEDRO, 2006.
8. Esping-Andersen G. The Three Worlds of Welfare Capitalism. Cambridge: Polity Press, 1990.
9. Heilig M. Foolish dogmatism kills. On substitution treatment // Review of Swedish Drug Policy ed. by Henrik Tham. Stockholm University, Department of Criminology, 2003
10. Hornqvist M. Drug policy and the expansion of the prison system // Review of Swedish Drug Policy ed. by Henrik Tham. Stockholm University, Department of Criminology, 2003.
11. Lenke L., Olsson B. The drug policy relevance of drug related deaths // Review of Swedish Drug Policy ed. by Henrik Tham. Stockholm University, Department of Criminology, 2003
12. Lindgren S. The menacing pleasure: Establishing drug use as a social problem(1890-1970) Stockholm/Stehag: Symposium Graduale , 1993
13. Rolles S. Sweden` drug policy: A reality check. Transform Drug Policy Foundation, 2007. Публикация на: http://transform-drugs.blogspot.com/2007/05/swedens-drug-policy-reality-check.html
14. Tham H. Drug Control as a National Project: The Case of Sweden // The Journal of Drug Issues. 1995. 25 (1). P. 113-128
15. Tops D. Sweden and Holland — two drug policy models // Review of Swedish Drug Policy. Department of Criminology. University of Stockholm, 2003.
16. Trace М. et al. Report of the third Beckley International Drug Policy seminar. BFDPP, 2006 Публикация на: www.internationaldrugpolicy.net/reports/BeckleyBriefing11.pdf
17. UNODC. Sweden’s successful drug policy: A review of the evidence. February, 2007
18. Yates J. Swedish Narconazis Threaten European Liberalisation. Portland NORML, 1995. Публикация на: http://www.pdxnorml.org/Update_Swedish_Experience_1995.html